Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 265 – Мария Соник

И тут случилось то, чего я не ожидала. Моя мать — моя расчётливая, прагматичная, всегда такая сдержанная мать, которая только что стояла на возвышении и торжествующе улыбалась, — вдруг ожила. Её лицо, ещё мгновение назад сиявшее триумфом, исказилось до неузнаваемости. На нём проступила такая ярость, такая дикая, первозданная, вулканическая ярость, какой я никогда раньше не видела. Глаза вспыхнули, ноздри раздулись, губы побелели. Она повернулась к леди Монтгомери, и это движение было стремительным и страшным, как бросок змеи.

— Вы… — прошипела она, и это был именно тот шипящий, полный яда шёпот, от которого кровь стынет в жилах. — Вы посмели! Вы, жалкие, ничтожные самозванцы! Вы хотели выдать свою нищую, обанкротившуюся семейку за аристократов! Вы хотели женить своего напыщенного, бездарного, никчёмного сыночка на моей дочери! На моей единственной дочери! Чтобы спастись от разорения, чтобы прикрыться её именем, её репутацией, приданым её семьи! Вы хотели купить себе место в обществе ценой жизни моего ребёнка! И я… я, слепая, глупая дура, чуть не отдала Эйру за этого… этого червяка с моноклем!

— Мама, — попыталась вмешаться я, но она уже не слышала. Никого не слышала. Она была подобна вулкану в момент извержения — вся та ярость, что копилась в ней годами, весь тот страх за будущее семьи, всё то напряжение, что душило её в тисках амбиций, вырвалось наружу.

— Вон! — закричала она, указывая на дверь дрожащим пальцем. — Вон из этого дома! Чтобы духу вашего здесь не было! Чтобы имя Монтгомери было забыто, стёрто, вычеркнуто из памяти каждого порядочного человека! И если вы ещё раз посмеете приблизиться к моей семье, если вы посмеете хотя бы посмотреть в сторону моей дочери, я лично, своими руками, прослежу, чтобы вы ответили за всё! За каждую подделанную бумагу, за каждую ложь, за каждую секунду страха, который пережила моя девочка! ВОН!

Монтгомери ушли. Это было жалкое, унизительное, почти комичное зрелище. Леди Монтгомери — бледная, как призрак, всхлипывающая, спотыкающаяся, поддерживаемая мужем, который сам едва держался на ногах. Корнелиус — без монокля, со скошенными, трясущимися губами, с лицом человека, у которого только что отняли все его игрушки. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только жалкий, сиплый звук, больше похожий на скулёж побитой собаки. Они выскользнули через боковую дверь, не ту, парадную, через которую вошли ap'Шайны, а маленькую, служебную, почти потайную — и это было так символично, так унизительно, так правильно. Гости провожали их ледяными, презрительными взглядами, и никто, ни один человек, не произнёс ни слова в их защиту.

Вечер закончился, рассыпавшись, как карточный домик под порывом ветра. Гости разошлись — торопливо, взволнованно переговариваясь, обсуждая скандал, который, я знала, к утру будет известен всему королевству. Слуги суетились, убирая брошенные бокалы, опрокинутые стулья, забытые на спинках кресел шали и перчатки. А я стояла в холле, прижимая к груди накидку, и не могла осознать, не могла вместить в себя, не могла поверить в то, что только что произошло. Мой разум отказывался принять эту реальность, эту новую, сияющую, ошеломляющую реальность. Меня не выдадут замуж. Я не стану женой Корнелиуса Монтгомери. Я не буду просыпаться каждое утро рядом с этим напыщенным болваном с его вечным моноклем и приторным одеколоном. Я не буду рожать ему детей. Я не буду носить его фамилию. Я свободна. СВОБОДНА. Это слово отдавалось в голове набатом, гулким, радостным, оглушительным. Свободна!