Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 91 – Мария Соник

— Спасибо, — выдавила я наконец. — За помощь. За то, что не струсил. И за то, что не стал забирать котят.

— Я же обещал, — ответил он, глядя на меня сверху вниз. — Я всегда держу слово.

То, как он произнес мое имя — низко, тягуче, делая ударение на первом слоге, — отозвалось в солнечном сплетении горячей волной. Он постоял еще секунду, глядя на меня с каким-то непонятным, сложным выражением в серых глазах. А затем сделал шаг ближе. Я замерла, не в силах пошевелиться.

Его пальцы коснулись моей щеки. Легко, почти невесомо. Он убрал выбившуюся прядь волос за ухо, и его подушечки скользнули по моей коже, оставляя за собой дорожку электрических искр.

— С тебя свидание, — прошептал он, и я почувствовала, как его дыхание касается уголка моих губ. — Завтра. В оранжерее. В полночь. Не забудь.

И ушел. Растаял в темноте, не оборачиваясь, оставив меня стоять в пустом коридоре, прижимать пальцы к пылающей щеке и слушать, как где-то глубоко внутри, сминая все барьеры и защиты, рушится моя собственная, личная, тщательно выстроенная стена.

Воскресенье ворвалось в нашу с Мирой комнату оглушительным, паническим грохотом двери, которую распахнули с ноги так, будто за невидимой чертой уже полыхал адский пожар. Я, конечно, ждала этого. Я сидела на кровати, сгорбившись над тяжелым, как могильная плита, учебником по маг-анатомии, уже битых двадцать минут тупо гипнотизируя один и тот же абзац про строение сердечных желудочков у оборотней. Буквы расплывались в глазастых, дрожащих тараканов, не желая складываться в слова, потому что каждую секунду, каждый чертов удар моего собственного загнанного сердца я ждала именно этого звука — звука возвращения Миры.

И вот она ввалилась. Не вошла, не проскользнула, а именно ввалилась, как раненый зверь в спасительное логово, таща за собой не просто сумку, а целый мешок, туго набитый домашними пирожками, от которых в воздухе мгновенно разлился густой, умопомрачительный дух печеного теста, капусты и картошки. Запах дома. Запах уюта. Но он совершенно не вязался с ее лицом. С тем самым выражением, которое я выучила наизусть за годы нашей дружбы, как учат смертельный приговор. Глаза бегали, как два пойманных в силки мотылька — влажные, отчаянные, с красными прожилками на белках. Пухлые губы искусаны в кровь, превращены в безобразную, вспухшую рану. А пальцы, тонкие и нервные пальцы некромантки, не просто теребили край форменной мантии, они рвали его, вытягивали нитки, скручивали ткань в жгуты, вымещая на ней всю ту бурю, что клокотала у нее в груди.

Она даже не поздоровалась. Какие к дьяволу приличия, когда рушится мир?

— Ну что⁈ — выпалила она с порога, и ее голос, обычно звонкий и беспечный, словно птичья трель, сейчас напоминал треснувший колокол. Он вибрировал, звенел и дрожал на одной, опасно высокой ноте, балансируя между безумной надеждой и липким, животным ужасом. В этом коротком вопросе было всё: мольба, страх, ожидание чуда и готовность немедленно рухнуть в бездну отчаяния. — Нашла⁈

Я очень медленно, с нарочитой плавностью захлопнула книгу. Звук получился глухой, как ком земли о крышку гроба. Я подняла на нее глаза. Мира застыла в дверном проеме, и вся ее поза кричала громче любых слов: она была провинившимся до мозга костей ребенком, которого сейчас высекут розгами, но который всё еще ждет помилования. В ее огромных, затравленных глазах плескался такой океан глупой, иррациональной, почти оскорбительной для реальности надежды, что у меня на секунду, всего на одну жалкую секунду, по-настоящему сжалось сердце. Оно скрутилось в болезненный, колючий комок прямо в груди, перекрыв дыхание. Кольнула совесть, напоминая о нашей дружбе, о всех тех передрягах, из которых мы вытаскивали друг друга за шкирку.