Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 95 – Мария Соник

Это был не он. Вон тот парень в черной мантии — всего лишь угрюмый третьекурсник с артефакторики, у которого вечно обожжены брови. А тот, у фонтана, что так уверенно держится за плечи какой-то хохочущей девицы — какой-то незнакомый старшекурсник с факультета стихийников. Я выдыхала, чувствуя, как кровь отливает от щек, как отпускает внутренняя пружина. Я ругала себя последними словами. Самыми грязными и оскорбительными. Я шла дальше, но через минуту, через полминуты, дьявол подери, через десять секунд все повторялось снова. Это был бесконечный, изматывающий круг пытки.

Я ненавидела это чувство. Всей душой, всем своим рациональным, целительским разумом. Я ненавидела то, как мое собственное тело, моя физиология, предавала меня с потрохами, реагируя на саму гипотетическую возможность его появления. Это было унизительно. Оскорбительно. Это было до одури глупо. Это было… совершенно, абсолютно, категорически не в моем характере. Не в характере Эйры Тайл.

Я — лучшая студентка целительского факультета. Та, что сшивает разорванные сухожилия и залечивает проклятия пятой степени, не моргнув и глазом. Та, что три чертовых года с каменным лицом и ледяным презрением избегала Лайама ap'Шайна. Та, что клялась на крови и собственной гордости, что никогда, ни за что на свете не поддастся его дешевому, павлиньему обаянию. Та, что называла его за глаза не иначе как «самоуверенным болваном», «наглым павлином с манией величия» и «ходячей катастрофой». И вот она я. Иду по коридору, как сомнамбула, и мое сердце, мое чертово сердце замирает от одной только мысли, что он может появиться.

Потому что сегодня было воскресенье. А в пятницу ночью, в царстве пыли и лунного серебра, стоя на том самом чердаке, когда воздух искрил от нашей близости, он прошептал мне в самое ухо, обжигая дыханием: «С тебя свидание. Не забудь». И я не забыла. Я, к своему жгучему, выворачивающему наизнанку стыду, не могла думать ни о чем другом все выходные. Ни о чем. Я прокручивала в голове его слова на бесконечном повторе, эту его ленивую, опасную улыбку, то, как его длинные пальцы сомкнулись на моем запястье стальным браслетом, как его горячее дыхание коснулось моей щеки, когда он прижал меня к стене, спасая от патруля. Я вспоминала это, когда ела, когда смотрела в окно, когда лежала без сна, глядя в потолок. Его глаза в полумраке казались почти черными, бездонными, как сама тьма, и они обещали то, о чем я боялась даже думать.

Я злилась на себя. Яростно, исступленно. Я злилась на него за то, что он, как вирус, как проклятое заклинание, так прочно и беспардонно поселился в моих мыслях, вытеснив все остальное. Но злость не помогала. Она горела, но не давала света, она плавила мозг, но не сжигала его образ. Сердце все равно замирало, стоило мне выйти в коридор. Оно жило своей, отдельной жизнью, игнорируя все приказы рассудка.

У главных ворот я наконец остановилась. Солнце припекало макушку, легкий, почти летний ветер шевелил волосы, выбивая непослушные пряди из тугой косы, щекотал разгоряченную кожу. Я стояла на верхней ступени и смотрела на широкую аллею, ведущую в город, на изумрудную траву газонов, и не знала, чего я жду больше. Я не знала, жду ли я с замиранием сердца, что он появится — вон там, из-за той старой липы, залитый солнечным светом, — или же я до дрожи в коленях боюсь этого.