Книга Правила поедания устриц, страница 45 – Анна Мори

— Куда-нибудь. Может быть, в Ван Чай. Где шумно, и много людей, и можно просто… ни о чем… не думать.

— Да, да. “Не жить, не чувствовать — удел завидный”. Ступайте куда хотите, только дайте сюда сначала ваш кредстик.

— Что?..

— Кредстик. Судя по интересу, с которым как минимум один из людей в зале маджонга следил, как вы напиваетесь, до клубов Ван Чай вы доберетесь без единой нюйены в кармане.

Рактер видит, что в нынешнем своем состоянии Шей не способна пройти и нескольких метров, но это только ухудшает ситуацию. Ван Чай — неплохой район. А вот окрестности зала маджонга Добрейшей Чэн — не очень.

— Ничего подобного, — пьяно говорит Шей. — Я м… могу за себя постоять. И т-там есть защита. Сетчатка глаза.

— Значит, лишитесь не только денег, но и глазного яблока.

Она упрямо трясет головой.

— Нет. Там… двух… факторная… а-у-тен-фи… Сложное слово…

— Сложное, да. Грабитель не сможет извлечь деньги с вашего кредстика — очень предусмотрительно. Но сам он пока об этом не знает. Кстати, как человек с некоторым опытом в хирургии я могу сказать, что глаз несравнимо проще вырезать у мертвого человека, чем у живого. А я бы не хотел обнаружить вас бездыханную в каком-нибудь переулке.

Шей вздрагивает и замирает в его руках. Потом тянется в карман и послушно протягивает ему кредстик — и при этом наконец поднимает голову. Он видит, что ее щеки прочерчены дорожками слез. Ее темные глаза встречаются с его светлыми. Она, не отводя взгляда, вдруг тихо и беспомощно говорит:

— Я домой хочу.

Домой. Очевидно, не на «Дырявую калошу», где все еще опрокинут стол и разбросаны на полу воняющие пивом фишки. Где все напоминает Шей о трещинах, которые пролегли между членами ее странной семьи — Дунканом, Рэймондом, ей самой — еще давным-давно, и с годами лишь росли, пока не стали глубже Марианской впадины.

— В Сиэтл? — недоверчиво уточняет Рактер. Шей отчаянно трясет головой:

— Нет, нет. Домой, как… ну… Если бы у меня был дом…

В итоге, отчаявшись объяснить, она молча порывисто утыкается — почти падает — в воротник его пальто. Он готов вдохнуть привычный морской запах, но в этот раз от нее пахнет главным образом дешевой корейской водкой.

Она плачет, и плачет, и плачет; Рактер гладит ее по шапке густых волос.

Когда ее плечи перестают вздрагивать, она бормочет в его воротник:

— Главное… правило устриц… не любить тех, кого придется… отпустить. Кто… тебя покинет. Кто изменится. Но все в мире… изменяется. Все ненадежно, как… топ… топкое болото. Поэтому нельзя ни к кому привя… при-вя-зываться…

— Вижу, вы расстроены уходом вашего брата, — замечает он.

— Я сама… сама спро-во-ци… сама сделала так, что он наговорил гадостей. Хотела, чтобы он ушел. Просто… не знала, что это будет так… так плохо.

— Вы оба устали друг от друга. Если бы не расстались, загрызли бы друг друга до смерти. — Рактер вытирает ей слезы платком.

— Как вы думаете, с ним все будет в порядке? — безнадежно спрашивает она.

Вопрос непростой. По правде говоря, есть все основания считать, что без ВИНа и без поддержки сестры (и с талантом нарываться на неприятности) в хищном теневом подполье Гонконга Дункан протянет недолго.

Рактер уклончиво отвечает:

— Наверное, я плохо определяю возраст орков?.. Мне казалось, что Дункан уже взрослый и может сам о себе позаботиться.