Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 136 – Антон Панарин, Влад Фомин

Нужно было подняться выше и оглядеться.

Пошарив в мокром кармане, я сунул акуле кусок вяленого мяса (теперь скользкий и размякший), которым запасся ещё с крейсера и носил в боковом кармане на всякий случай, потому что жизнь научила двум вещам: акула без еды превращается в проблему, а карман без мяса превращается в повод для акулы превратиться в проблему. Рыбёшка сожрала подачку не поморщившись, облизнулась шершавым язычком и преданно уставилась на меня.

— Давай, малышка, — я подбросил её вверх.

Акула кувыркнулась в воздухе и начала расти. Секунда — с собаку. Две — с верблюда. Три — и над нашими головами нависла десятиметровая громадина с пастью, полной зубов размером с кулак, и из этой пасти раздался рёв, от которого Сульфур присел и закрыл уши ладонями:

— КУЛИ-КУЛИ-Ы-Ы!!!

— Запрыгиваем! — заорал я, не дожидаясь, пока все успеют оглядеться и осознают происходящее, потому что вода из комплекса текла всё сильнее, а земля дрожала всё чаще.

Акула распахнула пасть. Знакомая темнота, знакомый запах рыбьих внутренностей, после затопленного подземелья почти уютный. Мы забрались внутрь, все четверо, акула сомкнула челюсти и рванулась вверх, набирая высоту.

И тут произошло что-то новое. Видимо акула так впечатлилась происходящим вокруг, что решила поделиться своими впечатлениями с пассажирами. Часть жесткой шкуры вместе с мышцами и рёбрами вдруг посветлела и стала почти прозрачной, открывая обзор, я увидел то, что происходило внизу; и на несколько секунд забыл, как дышать, потому что Мёртвые Земли просыпались прямо у нас на глазах.

Серый песок, мертвенно-серый, цвета старой золы, который тянулся до горизонта ровной безликой равниной, быстро темнел. Не весь разом, а пятнами, полосами, целыми участками, и я понял, что это не песок меняет цвет, а влага проступает из-под земли, пропитывая каждую песчинку. Сухой мёртвый грунт жадно впитывал возвращённую воду, и от поверхности поднимался лёгкий белесый пар, клубящийся над песком призрачными столбами.

Из трещин в скалах, окружавших комплекс, били источники. Не тоненькие ручейки, а полноценные водяные столбы, ударявшие вверх на пару метров, разбрасывая брызги и пену, и вода от них растекалась по серому песку, впитывалась и тут же выступала снова, потому что земля не успевала проглатывать то, что лилось из недр.

А на горизонте, на северо-западе, где серая дымка всегда размывала границу между землёй и небом, происходило нечто, чего Мёртвые Земли не видели сотни, а может и тысячи лет: там клубились, стремительно сгущаясь, тёмные грозовые тучи. Набухшие влагой, они наползали на горизонт тяжёлой лиловой стеной, и в их глубине мигали отсветы молний; далёкий гром докатывался до нас приглушённым раскатом, и это был первый звук извне, который я слышал в Мёртвых Землях за всё время пребывания здесь, потому что до этого дня тишину нарушали только наши голоса.

Акула приземлилась на возвышении, разжала пасть, и мы выкатились на мокрый песок — по-настоящему мокрый, потому что Мёртвые Земли, которые сутки назад были сухими и безжизненными, пропитались влагой так, что подошвы ботинок оставляли чёткие следы, и в каждом отпечатке тут же собиралась лужица.

Воздух изменился, это чувствовалось это с первого вдоха: тяжёлый сухой воздух, столько дней давивший на грудь и сушивший горло, стал влажным и прохладным, насыщенным запахами, которых тут не было несколько тысячелетий. Пахло мокрой землёй, озоном от далёких молний и чем-то ещё, свежим и незнакомым, для чего в языке Пустоши, наверное, не существовало слова, потому что никто из живущих никогда не встречал такого аромата.