Книга Белые розы Равенсберга, страница 132 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Господи, что это такое? – удивленно спросил вошедший Борис.

— Ты не узнаешь лавр, тебе неведомо его значение? – ответила Фуксия вопросом на вопрос.

— Само собой, узнаю, – ответил Борис небрежно, – как я могу не узнать лавровый лист? Приправа для соуса в рагу, для сельди в маринаде. Но предварительно листья нужно как следует высушить.

Фуксия бросила на мужа уничижительный взгляд и продолжила плести венок. Через некоторое время она торжественно произнесла:

— Борис, теперь я знаю, что такое любовь. Мне ведома отныне великая страсть.

— Куда уж… Не, ну что ты говоришь, – ответил Борис ошеломленно и поспешил удалиться с плотно набитым портсигаром и свежим «Фигаро» в курительную комнату.

Там на любые вопросы он отвечал: «У Фуксии сегодня несварение желудка».

Спустя несколько часов Фуксия увенчала певца, только что исполнившего песню Штольцинга из «Нюрнбергских мейстерзингеров»^[193], лавровым венком, причем ленту она скрепила бриллиантовой пряжкой – ценным украшением, внутри которого имелась капсула с ее портретом.

Ганс аус дем Винкель принял венок весело и непринужденно.

— Вы оказали мне великую честь, княгиня, избрав именно меня, чтобы поднести этот дар Мастеру, – с этими словами он возложил венок на превосходный мраморный бюст Вагнера, стоявший на почетном месте в музыкальном салоне.

— Браво! – не удержавшись, произнес Хохвальд, поскольку Фуксию (это с ухмылочкой сформулировал для себя профессор Глаухау) «с величайшей деликатностью поставили на место».

В тот же день у Зигрид появилась возможность реализовать часть зреющих в ее голове планов. Она пошла отнести в библиотеку книгу и застала там князя Хохвальда, который развернул перед собой на большом столе в центре комнаты огромный пергаментный свиток с генеалогическим древом своей семьи, с искусно нарисованными гербами, и вносил туда уточнение в соответствии с документом, обнаруженным профессором Глаухау в архиве.

— Входи же, – сказал он дружелюбно, когда Зигрид остановилась в дверях. – Ты мне не помешаешь. Напротив, буду тебе очень признателен, если ты придержишь этот упрямый угол, который все время норовит свернуться.

— Буду рада услужить, – порозовев от удовольствия, ответила Зигрид, подойдя ближе и положив руки на лист.

Пока князь аккуратно вносил свои краткие заметки тонким пером и тушью, Зигрид читала лежащую перед ней часть генеалогического древа, которое касалось основной княжеской ветви. Внизу совсем последним значился Марсель, его семья, однако в щите, стоящем рядом с именем Ирис, пока отсутствовал герб и на шлеме не было клейнода^[194].

— Все, кажется, готово, – сказал Хохвальд недолгое время спустя, отставляя перо и чернильницу. – Этими краткими заметками в родословную внесена важная поправка, для которой нашлось документальное подтверждение, – его отыскал в хаосе этого архива наш прекрасный профессор.

— Обладает ли такая родословная ценностью документа? – спросила Зигрид, все еще удерживая пергамент и не отрывая от него глаз.

— Если, как эта, она подтверждается и другими источниками, то, конечно, обладает, – ответил князь Хохвальд.

— Так что преднамеренная подмена имени, например, может расцениваться как подделка документа? – продолжила Зигрид.

— Это все же зависит от обстоятельств. Но в принципе – да, несомненно.