Книга Белые розы Равенсберга, страница 178 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Нет, едва ли это следует так называть, хотя нынче эти слова особенно популярны, – задумчиво ответил профессор. – Наследственность в этом, вероятно, играла какую-то роль, но все списать на нее нельзя.

— Но ведь склонность ко злу передается по наследству? – бросила Зигрид между тем прохладно и незаинтересованно.

— Так говорят, но я в это не верю, – ответил профессор сухо.

— Нет? – Зигрид выпрямилась на стуле и раскрошила пальцами печенье. – Дети преступников, скажем, к примеру, убийц: разве не велика вероятность, что они совершат то же, что и их родители?

— Будьте же так любезны! – воскликнул ученый, обороняясь. – Естественно, если у детей перед глазами стоит дурной пример, если они, так скажем, воспитываются разбойниками, – да, тогда не исключено, что новое поколение пойдет по той же кривой дорожке. Но если такое влияние своевременно устранено, под благословением хорошего воспитания и сын самого Шиндерханнеса^[267] может вырасти образцом морали.

— И его внук?

— Наилюбезнейшая моя графинюшка, не возлагайте на дедушку ответственность за то, что вытворяет внук. И добро, и зло дремлют глубоко в нашей груди… Что из нас делает воспитание, тем мы и становимся.

— Предположим все же, что некая женщина, взращенная с величайшим тщанием, в тепличных условиях, внезапно совершает преступление – убивает своего супруга. Отчего же это, если совершенно точно не от воспитания?

Профессор Глаухау сквозь круглые стекла очков бросил на Зигрид проницательный взгляд, а она, в свою очередь, внезапно уставилась на него с очевидно напряженным вниманием.

— Вы имеете в виду какой-то определенный случай? – с расстановкой спросил он.

— Определенный? Да нет… В газетах довольно часто попадается нечто подобное, – ответила Зигрид спокойно, но бросив один из своих специфически мерцающих взглядов на Ирис, которая осталась безучастной. – Я читала однажды об одной красивой молодой женщине-аристократке, которая убила своего супруга и была казнена… И у нее был ребенок…

— И? – спросил профессор спокойно, так как Зигрид внезапно замолчала, словно у нее перехватило дыхание.

— И… Как же та женщина дошла до совершения преступления? – добавила она.

— Помрачение рассудка. Там, где мы не можем говорить о наследовании, я нахожу лишь такое объяснение.

— Но ребенок! – почти взвизгнула Зигрид. – Не пойдет ли он по стопам матери, нет ли на нем каинова знака?..

— Для тех, кто живет в Ветхом Завете, где над миром все еще витает бог мести, – не исключено. Я же лично принадлежу миру Нового Завета, который проповедует Евангелие любви.

Маленький профессор вовсе не казался смешным, когда говорил это. И однако Зигрид наградила его лишь презрительным взглядом, да усмешка искривила ее прекрасные губы – и без слов она достаточно ясно говорила: «Старый дурак». Доктор Глаухау тоже правильно истолковал эту гримасу, но, судя по выражению его лица, это не особенно его задело.

Зигрид нахмурила белый лоб и мрачно вперилась в пространство прямо перед собой, а потом одним стремительным движением вскочила.

— Идем, Ирис, нам надо прогуляться, – сказала она почти приказным тоном.

Но Ирис, которая еще вчера приняла бы такое приглашение с искренней радостью, поднялась со своего стула неохотно.

— Не знаю… Сегодня я что-то чувствую себя разбитой… И все же предгрозовой духоты нет, – проговорила она с вымученной улыбкой. – Разве мы не можем еще посидеть здесь?