Книга Белые розы Равенсберга, страница 36 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

В ответ на отцовское пожелание Зигрид произнесла «да» после небольшой паузы, а Ирис – громко и радостно. Скрепили это обещание двойное рукопожатие и двойное объятие.

— Теперь я спокоен, – твердо сказал граф. – Ни один Эрленштайн никогда еще не нарушал слова. Вы согласились для вашего же благополучия, дорогие дети! Ирис, – добавил он вдруг, не переводя дыхания, в ужасе остановив взгляд на девушке, – Ирис, что это за пятно, что за знак у тебя на лбу?..

Испуганная Ирис поспешила к зеркалу – и с улыбкой обернулась:

— Всего лишь кровь, папа, – мягко успокоила она его, а когда бледный граф пошатнулся, добавила почти со слезами: – Я поранила палец о гвоздик в ящике и, наверное, просто коснулась рукой лба.

— Да-да, – сказал граф Эрленштайн, с трудом овладевая собой. – Вы видите, я не в себе, это все нервы. Лучше всего нам снова приняться за работу.

Медленно, шаркающими шагами, он вернулся к своему шкафу, и долго не раздавалось ни звука, кроме шороха бумаг, ибо девушек произошедшее испугало и озадачило – все случилось так внезапно, так неожиданно, словно гроза пронеслась над альпийским озером.

Ирис сначала очевидно прониклась давящей атмосферой этого молчания: не то чтобы на ее юное сердце упала тяжесть, нет, но все же ей казалось, что стоит разрядить обстановку, пока та не стала слишком уж гнетущей.

— Все, что в этом ящике, – легко начала она, – папа, это же настоящий архив! Дно уже видно, но тут еще много самых разных вещей – футляры, шкатулки… Все полны бумаг, наверное. Вот какой плоский футляр, обтянут белой кожей, с рельефным золотым орнаментом… Ай, беда! – воскликнула она и посмотрела на графа, сложив руки, как дитя, у которого из рук выскользнула лучшая кукла.

Трудно было устоять перед ее милой, прелестной манерой, и потому граф тоже кивнул ей дружески.

— Ничего, он упал на мягкий ковер, – успокоил он ее. – Подними, малышка.

Ирис наклонилась и бережно подняла вещицу. Однако падения на ковер оказалось достаточно, чтобы футляр расстегнулся, и она увидела неповрежденное содержимое, женский портрет – миниатюру на слоновой кости под стеклом, в рамке из белого бархата: удивительно красивую головку блондинки, во вьющихся волосах – венок из белых роз, классически красивая белая шея, в глубоком декольте белого кружевного платья – великолепный бюст.

— Папа, папа, о, как это замечательно! – возликовала Ирис, ибо миниатюра показалась ей прекрасной. – Это же просто великолепно написанная работа, произведение искусства, папа! Только взгляни, Зигрид! Восхитительно, нет? Это портрет, папа? Знаешь, я очень хотела бы его у тебя украсть.

— Здесь ничего не крадут, – ласково возразил граф Эрленштайн и забрал футляр из рук Ирис. – Чей-то портрет? Вероятно… – добавил он, а футляр между тем исчез в глубинах тайника.

— Очень похоже на портрет королевы Евгении, – заметила Зигрид невозмутимо.

— Да, ты права, дитя мое, отдаленное сходство имеется, – согласился граф.

— Мне кажется, только волосы посветлее, – продолжила Зигрид, – почти льняные, как у Ирис.

— Да, Зигрид, у тебя самой волосы светлые, точно как у Евгении!

Ящик опустел, ибо Ирис достала из него самую последнюю вещь – надежно упакованную коробку, которую она начала осторожно освобождать от бумажных и кожаных оберток. Под ними скрывалась длинная узкая шкатулка со сводчатой крышкой, очень похожая на обитый черным бархатом гроб, с серебряными накладками и двумя замочками.