Онлайн книга «Белые розы Равенсберга»
|
И Ирис пошла. Несколько часов назад она слетела по этим ступеням как птичка, а сейчас медленно поднималась по величественным ступеням, которые, как говорили, вместо старых крутых лестниц гениально вписал в план дворца сам Микеланджело. Наверху, в своей спальне, она заперла дверь и тихонько задвинула щеколду на двери, которая вела в комнату сестры, – ее шаги, кажется, раздавались внутри. Потом она открыла свой крепкий дубовый резной сундучок – такие, по заказу графа, изготовили для его дочерей, это был его подарок, предназначенный для хранения девичьих ценностей: каждой досталось по несколько украшений в наследство от матери, каждой что-то дарили. В сундучке у Ирис имелось двойное дно, потайной ящичек, в него она и спрятала запечатанное послание отца, в котором прощупывался какой-то маленький твердый предмет. Потом она достала из кармана белый футляр и вновь осмотрела свое сокровище – портрет красивой женщины в венке из белых роз. Но несмотря на всю прелесть этого лица, что-то в его выражении – какая-то жесткая складка у красивого рта – живо напомнило ей Зигрид. И вновь произошло что-то странное: Ирис охватил тот же безымянный ужас, лютый холод, как и внизу, в комнате графа, она снова ощутила в руках и ногах свинцовую тяжесть, почувствовала, что не в силах дольше смотреть на великолепный портрет, однако не могла и оторвать взгляд от него – фиалково-синие глаза на слоновой кости словно загипнотизировали ее, глаза, так похожие на ее собственные… Тут ее словно окутал плотный серый туман, она почувствовала, что теряет сознание, и футляр выскользнул из ее дрожащих рук… Это и заставило ее очнуться. Она сделала глубокий-глубокий вдох, словно пробуждаясь из глубокого гипнотического сна, и медленно собралась с мыслями, потерла виски кельнской водой[75], пока вновь не пришла в себя. Более всего в этом ей помог футляр, все еще лежавший на полу. Ковер, покрывавший здесь мраморный наборный пол, был не таким толстым и мягким, как внизу, поэтому удар оказался более жестким. Миниатюра, к счастью, уцелела, однако рама, ее обрамляющая, слегка отошла, и Ирис, к своему огромному удивлению, обнаружила под женским портретом еще один, написанный бесконечно тонко и нежно, но мастеровито, портрет мужчины в черном сюртуке и белом галстуке: интересная голова, лицо с несколько меланхолическим выражением – вероятно, такое впечатление складывалось из-за того, что густые темные брови соединялись над классическим носом, и это делало взгляд невеселым. Рот говорил, возможно, о недостатке энергии, но отличался красивой – и даже очень – формой, что подчеркивали темные усы над верхней губой. Короче говоря, это был портрет аристократа, полного благородного спокойствия и обаятельной доброты, так что Ирис никак не могла на него налюбоваться. И тут вновь произошло нечто странное: у нее из глаз потекли слезы, она плакала, плакала, сама не зная о чем. И с этими слезами вытекло все то оцепенение, которое юная девушка все еще ощущала в себе, и она почувствовала, как к ней возвращается ее привычное «я». Футляр она также спрятала в потайное отделение своего сундучка, а ключ от него всегда держала при себе. Затем она собралась, переоделась в дневную одежду. Постепенно ее глаза заблестели, как обычно, а очаровательное лицо вновь обрело краски. Едва она завершила свой туалет, как в дверь тихонько постучали. |