Книга Белые розы Равенсберга, страница 66 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

Князь Хохвальд склонил голову в знак согласия.

— Извините меня, – сказал он, не без усилия совладав с собой, – удар был столь внезапным, столь неожиданным… Одному Богу известно, в какой момент Он нас, сильных в миру, повергнет на землю.

— Да, это так, – серьезным тоном ответил граф и нерешительно спросил: – А… а Ирис знает?..

— Со вчерашнего дня… На вилле Поджо, – ответил Хохвальд со стоном. – Она обещала разделить со мной жизнь, осветить ее солнечным светом…

Он не мог дольше говорить.

— Бедная малышка Ирис, – сказал граф Эрленштайн тихо. – Бедный цветок, который обречен на увядание едва расцветшим. Она, конечно же, возможно, не погибнет от этого сразу, но и не преодолеет никогда. Она теперь так же глубоко, как… как ее отец. Бедная малышка Ирис!

Князь Хохвальд поднял обе руки, словно защищаясь от терзающих его слов, словно не желая больше их слышать.

— Позвольте мне уйти, граф, и пережить это в одиночестве, – попросил он. – Мне нужно прийти в себя…

— Да, идите, – сказал Эрленштайн, вставая. – Не стоит об этом и говорить. Ирис придется это как-нибудь перенести…

После краткого рукопожатия Хохвальд удалился и оставил графа наедине с мучительными размышлениями.

«И в нем я обманулся, – с горечью подумал он, глядя вслед князю. – Мне казалось, он сильнее, что он свободен от предрассудков… И тверже в своих чувствах. Но, с другой стороны, имею ли я право требовать всего этого для моего бедного солнышка, могу ли вообще осмелиться думать, что мужчина, дворянин, внесет в свою безупречную родословную герб, заклейменный палачом, и имя, отмеченное каиновым знаком? Нет, я несправедлив к нему: перед его глазами, как черный призрак, возникла теория наследования, от которой он не должен и не может уберегать свое потомство. Бедная малышка Ирис! Что я ей скажу, если она спросит?..»

Граф Эрленштайн и правда был несправедлив к князю Хохвальду. Того на мгновение сбило с ног не имя Равенсберг и не теория наследственности, это были мысли, воспоминания совсем иного рода, и они терзали его ужаснее и болезненнее, чем коршун прикованного Прометея. Быть одному, одному, бежать прочь от шума большого города – к этому он стремился прежде всего. Но куда? Где это возможно? Тут он вспомнил про обитель францисканцев, в горах, во Фьезоле, – в монастырскую рощу редко забредают чужаки. Он сел в экипаж и велел везти его прочь, и не заметил ничего из превосходных видов на долину, на горы и город, которые извилистая дорога в изобилии предлагала глазу, и был рад, когда экипаж достиг террасы и там остановился. Князь Хохвальд приказал кучеру распрячь лошадей и дожидаться его; потом поднялся еще выше и вздохнул полной грудью, только когда ворота монастыря распахнулись перед ним и брат-привратник с дружелюбной улыбкой пропустил его внутрь.

День был теплым, но в роще, где росли лавры и кипарисы, царила прохлада, и витавший здесь дух глубочайшей меланхолии облегчил страдания князя, однако его душу снова охватила безымянная боль. Он опустился на свое любимое место у подножия креста и прижался к мшистой земле лицом, чтобы удержать рвавшийся из груди вопль.

— Это не… Не это… – простонал он. – Боже, как Ты позволил этому случиться! Разве недостаточно было долгих двадцати лет? Должен я искупать это и теперь, когда лучезарное дитя вошло в мою жизнь, когда меня поманили новая жизнь и несказанное счастье? Неужели людские деяния и покаяние такой уж прах на ветру, такая мелочь перед лицом Всемогущего, что Он все равно ударит там, где больнее всего, тем, что медленнее и горше всего убивает? – И, изнемогая под грузом душевной боли, он взялся правой рукой за основание креста, а левую прижал к больному лбу.