Книга Белые розы Равенсберга, страница 65 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

Ирис, растерявшаяся и удивленная, убрала скрипку в футляр и пригладила волосы – он был здесь, и отец не послал за ней?

Во время последовавшего далее pranzo граф Эрленштайн был тих, погружен в себя и оставался таким и позже, когда вышел с дочерями прогуляться. Наблюдательной Зигрид показалось лишь, что он часто и с бесконечным сочувствием смотрит на Ирис – бледную и, кажется, готовую разрыдаться, что вряд ли, впрочем, стало причиной для такой необычайной отцовской нежности. Но ни Зигрид, ни ее сестра, ни сам граф не задавали вопросов – просто нечто плавало над маленьким семейным кругом, как грозовые облака, и никто из троих не знал, уплывут они прочь или шторм все же разразится. Так прошел этот день, прошла и еще одна длинная тревожная ночь…

* * *

Зигрид получила правильные сведения – графу Эрленштайну доложили о визите князя Хохвальда около двенадцати часов, и тот с радостью принял дорогого и почитаемого соотечественника, завел речь о вчерашней поездке. Но Хохвальд не поддержал этот разговор.

— Господин граф, – начал он, – сегодня меня привело к вам серьезное дело, столь серьезное, что от этого зависит счастье моей жизни.

— Вы в наивысшей степени заинтриговали меня, дорогой Хохвальд, – произнес граф удивленно, предлагая тем временем гостю расположиться в кресле в той нише у окна, где он сам сидел за чтением. Но князь не стал садиться – остался на ногах, взявшись руками за спинку стоящего рядом стула.

— Господин граф, я имею честь просить у вас руки вашей дочери, графини Ирис, – сказал он торжественно, очевидно глубоко взволнованный.

Граф Эрленштайн недолго молча смотрел на своего гостя, затем опустился в свое кресло и закрыл лицо обеими руками, и в комнате стало так тихо, что тиканье часов на каминной полке звучало подобно ударам молота.

— Господин граф, как мне истолковать это ужасное молчание? – сдавленным голосом князь прервал тишину, становившуюся невыносимой, – тягостную, предвещающую беду.

Тогда Эрленштайн убрал руки от лица, выражавшего глубочайшую душевную муку, и дрожащими пальцами вытер со лба капельки холодного пота.

— Я считаю, Ирис счастливица, раз она завоевала ваше сердце, – наконец с усилием заговорил он. – Но прежде чем я позволю себе радоваться счастью любимого ребенка, честь вынуждает меня сделать вам одно признание, доверить, в свою очередь, вашей чести большую тайну…

Князь кивнул в знак согласия, не прибавив ни слова. Но почему атмосфера в комнате внезапно стала такой тяжелой, такой удушающей, почему вдруг у него зашумело в ушах, а перед глазами замерцало красное, словно кровь?..

— Ирис не моя дочь, – голос графа Эрленштайна прозвучал приглушенно.

— Не ваша дочь? – повторил Хохвальд механически.

— По плоти – не моя, но все же она мое дитя в духе и в сердце, – продолжил граф Эрленштайн еще тише. – Хотели бы вы узнать, кто она?

— Да. Имею на это полное право, – прозвучал напряженный ответ.

— Ирис – дочь моей сестры Марии фон Равенсберг.

Тут князь Хохвальд так судорожно схватился рукой за спинку стула, что тот опрокинулся. Затем он на миг прижал руку к глазам, как при головокружении, и прислонился к стене, бледный, с пустым взором, вмиг постаревший на десять лет…

Оба мужчины долго молчали. Наконец первым заговорил граф.

— Мы взяли к себе ребенка – Марию Розу Ирис, – как только… когда ее мать покинула дом, – начал он тихо, будто потерявшись в воспоминаниях, – и поскольку сложно было даже вообразить, каким испытаниям это бедное дитя подвергнется в мире, если будет носить на себе каинов знак, я решился воззвать к милосердию короля. С полного согласия всемилостивейшего господина мы совершили обман во благо, призванный уберечь юное человеческое существо от бед и горестей… Мы распространили слух о смерти маленькой и слабой Марии Розы фон Равенсберг и дали ей воскреснуть под третьим крестным именем Ирис в качестве близняшки нашей собственной единственной дочери Зигрид. Уединенная жизнь в Каире очень упростила задачу – там она считалась нашей старшенькой, а на итальянском побережье, где мы потом много лет жили в полном уединении, старшая и младшая стали парой близнецов. Они обе ничего другого не знают, обе честно и поровну получали нашу любовь. Вот так Ирис и расцвела в солнечном свете, вдали от ужасных теней ее происхождения, и моя единственная ежедневная молитва – чтобы она никогда не узнала, чье она дитя. Но честь обязывает меня открыть всю правду мужчине, который ищет ее руки и кажется мне гарантом ее счастья.