Книга Белые розы Равенсберга, страница 89 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Когда ты стала моей, оно было погребено, и пусть покоится с миром, – сказал он очень серьезно и сердечно.

И Ирис тут же поняла его со всем тактом истинной любви.

— Оставим в покое навечно. И, если бы это зависело от меня, хорошо бы, чтоб оно никогда не воскресло.

— Как бы оно посмело! Перед моим солнышком тают любые тени, – с любовью произнес Хохвальд. – Разве что во сне еще иногда всплывают неясные воспоминания о том времени, обычно же для меня теперь все ясно и светло – благодаря тебе, Ирис! Но сны я вижу довольно редко, у меня никогда не было привычки, подобно Ольге, вечно рассказывать длиннейшие истории из своих сновидений. Она ведь и в этом письме сообщает, будто ей и здесь в прошлом году снилось нечто ужасное?

— Да, Марсель! Но Ольга любит все преувеличивать.

Князь Хохвальд еще раз ласково пригладил шелковистые и мягкие, как лебяжий пух, льняные волосы Ирис.

— Тебе ведь тоже иногда что-то снится, Ирис? – поинтересовался он, немного помолчав перед этим.

— О да, – улыбнулась она. – Всякие глупости, конечно.

— Но не страшные сны, правда?

— Нет, страшными, пожалуй, их не назовешь, – ответила она задумчиво. – Это ведь… Но ты не должен надо мной смеяться, Марсель!

— Никогда, Ирис.

— Это действительно странно, – продолжила она, – что мне так часто снится одно и то же, и только здесь, в Хохвальде. Поначалу я всегда просыпалась, и сердце билось изо всех сил, теперь же этот сон больше не пугает меня, несмотря на то что он часто возвращается, и точно таким же, как в первый раз.

— Совершенно естественно, Ирис. Ты об этом думаешь, и во сне вымысел прокручивается в твоем мозгу, когда его не контролирует сила воли. Если бы сновидения раз от раза оказывались разными, тут в игру вступили бы другие впечатления, другие факторы.

— Но я никогда не вспоминала этот сон, отправляясь в постель, только изредка днем! – с живостью воскликнула Ирис.

— Ты должна мне его рассказать, любимая!

— С удовольствием. Итак, мне снится, что я где-то иду, стою или сижу – и место, где это происходит, единственное, что меняется в этом сне. Я вижу, как рисую, вышиваю, играю на скрипке, гуляю или делаю что-то еще – короче говоря, внезапно, но меня это ничуть не страшит, появляется некая дама в очень простом черном платье, белый треугольный кружевной платок повязан на голову так, что средний его уголок падает ей на лоб. На кого она похожа, не могу точно сказать, но думаю, что на меня саму, или на Зигрид, или на портрет в белом сафьяновом футляре, который мне отдал папа, – помнишь, Марсель?

— И?.. – нетерпеливо спросил он.

— И в руках она держит волосы, свои собственные отрезанные светлые волосы, и маленький букетик белых моховых роз, которым указывает на красную полоску вокруг своей шеи. И букетиком же манит меня, и я тотчас иду за ней, ведь она смотрит на меня ласково, и она очень красивая, хотя и сильно похожа на меня, – перебила себя Ирис, проказливо взглянув на мужа.

— Сначала сон, комплименты потом, – поддразнил ее он, но явно преодолевая некоторое внутреннее сопротивление.

— Да. Итак, дама с белыми розами идет передо мной на морскую террасу и указывает там на одну бойницу в старом крыле замка – в западном, ты знаешь. И затем я вижу, как в этой бойнице мерцает едва заметный красный огонек… И когда я его замечаю, она снова манит меня и ведет по замку – я имею в виду по-прежнему его старую часть: сквозь длинные низкие переходы, по узким крутым витым лестницам, которых, возможно, тут и вовсе нет, до какого-то более широкого прохода, где стоят старые шкафы и лежит всякий хлам. И вот перед одним таким старым то ли ящиком, то ли шкафом она меня останавливает, смотрит на меня и затем исчезает, и в этот момент я всегда, к счастью, просыпаюсь, ибо в одиночестве я совершенно точно не смогла бы оттуда выбраться. Но я так часто проделывала этот путь во сне, что в том широком проходе, который выглядит как караульня, мне знакома уже каждая сломанная табуретка, – с улыбкой завершила Ирис свой рассказ.