Книга Амурские волки, страница 17 – Коллектив авторов

— Не ожидали так скоро?.. Муж дома не обедает. Одной скучно. Вот я и решила пообедать с вами. Можно?

— Боже мой! Конечно, конечно… Я так рад, так счастлив, – быстро затараторил Балюшевич, снимая с Арносовой шубу, галоши.

Снимая галоши, он крепко сжал рукой ножку Софьи Марковны.

— Оставьте, синяк будет, – засмеялась она, – у меня страшно нежное и чувствительное тело.

Балюшевич порывисто приложился губами к ажурному чулку. Арносова быстро вскочила со стула.

— Без стремительности! Заказывайте обед. Хочу есть…

Подали закуски. Арносова и Балюшевич уселись за выдвинутый на середину стол, и начался разговор.

Кто не знает этих шаблонных, стереотипных разговоров, когда и собеседник, и собеседница отлично чувствуют всю бесполезность говоримых фраз, обоюдно стремятся к одной определенной цели, но держат, как говорится, фасон.

Полуфраза… Полунамеки… Смех, вернее, усмешки с закрытым ртом, внутренние… Скорее чувствуемые, чем слышимые… Иногда длинные, красивые, звучные, но банальные фразы, начинающиеся довольно громким голосом и кончающиеся чуть не шепотом с ударениями на некоторых особо выделяемых словах.

И тема, конечно, всегда одинаковая.

О любви, о взаимоотношениях мужчины и женщины, легкие сплетни об общих знакомых, о Марии Петровне, об Анне Николаевне и сравнения их с собеседницей, конечно, в пользу последней. И затем подливание вина в бокалы и молчаливые тосты смеющимися глазами, подернутыми маслянистою влагой.

К концу обеда все было понятно обоим, произошло полное взаимное соглашение, и, когда Балюшевич осторожно обнял рукой за талию Софью Марковну, она без сопротивления прижалась к его груди.

— Который час? – спросила Арносова.

— Шесть.

— Пора домой!.. Нет-нет! Пора, – ответила она решительно на молчаливый протест Балюшевича, сжавшего руку.

— Лицо разгорелось, – проговорила Арносова, стоя перед зеркалом, – полезно прокатиться. Проедемся до Зеи, и потом вы меня отвезете домой… Хорошо, милый?..

Балюшевич прильнул губами к губкам своей гостьи, давая этим утвердительный ответ.

Выбрав лучшего извозчика и тесно прижавшись друг к другу, они быстро помчались по Большой улице. Мороз пощипывал их лица, но парочка не обращала на это никакого внимания. Разгоряченные ласками, они не чувствовали холода. Они ехали молча, не обменивались ни одним словом. Они отдыхали.

Тело, мозг, все их существо, насыщенное страстью, уставшее от нее, отдыхало. Они готовы были ехать так долго-долго, ни о чем не думая, ничего не замечая, ничего не желая. И только вопрос извозчика, доехавшего до Зеи, вывел их из этого безразличного состояния:

— Куда теперь прикажете?

— Домой! – ответила, словно проснувшись, Софья Марковна.

— Назад, на Садовую! – добавила она и обернула лицо к своему спутнику, который тоже теперь очнулся.

— Как скоро! – прошептал он. – Когда же еще увидимся? Скоро?.. Да?

— Да!.. Я напишу вам, как только можно будет… А вы не выдадите меня? Ведь у всех вас, мужчин, есть такая скверная привычка хвастаться своими победами над нами, бедными. Впрочем, я чувствую, я верю, что ты не такой… Вы хороший. Вы лучше других… Правда? Я не ошибаюсь?

Арносова приблизила вплотную свое лицо к лицу Балюшевича и пристально взглянула в его глаза.

Из уст Балюшевича полился целый поток фраз и клятв в любви, в молчании и так далее. Ему столько раз в жизни приходилось говорить эти слова, эти клятвы, что думать особенно не приходилось. Он плавно, то с повышением, то с понижением голоса, как актер, давно наизусть знающий свою роль, говорил и говорил. Он мог бы говорить без конца, если бы Софья Марковна не заметила извозчику: