Книга Бетонное алиби [сборник], страница 109 – Алексей Макеев, Николай Леонов

Долговязый полицейский почесал затылок, отчего форменная фуражка на его голове задвигалась, и, почему-то озираясь, нехотя ответил:

— Вроде несчастный случай. Что к чему здесь и зачем после свадьбы — черт его знает. Нам примерно полчаса назад маякнули, мы пока по пробкам сюда догребли, он уже холодный.

— Жених, что ли?

— Нет, гость.

— Ребята вроде как все хорошие, свадебка только вчера отгремела, культурно отдыхали, другим не мешали… А кто такой будет?

Страж порядка потоптался на месте, еще раз недоверчиво взглянул на Гурова и Крячко, прищурился.

— А вы точно… ну, это… наши будете?

Стас тоже прищурился, и на его лице появилось выражение удивления. В полутьме при движении поблескивали звезды не только на ночном небе.

— А ты точно старший лейтенант?

Собеседник, вероятно, не почуял тонкой иронии Крячко.

— Я-то? Я — да!

Сгорбив плечи, словно его сковывал холод, он все же сдался.

— Александр Пожарский, как заявлено. Шишка важная очень.

— Политик, что ли? По базе пробивали?

— Нет, вроде как бизнесмен. Отец ему оставил после смерти несколько заводов — что-то с нефтью связано, короче, сынок богатенького папочки, — после этих слов полицейский звучно вдохнул носом воздух, шмыгнул и сплюнул резко в бок. — Терпеть таких не могу.

— Каких?

— А таких, которым все на блюдечке с золотой каемочкой подают. Слащавые, пороха не нюхали, жизни не знают. Чаще всего сами палец о палец не ударили, а ведут себя так, будто короли этой жизни.

Крячко разговор не понравился.

— А ты, значит, за жизнь знаешь, братец?

— Да уж побольше этого, — он указал подбородком в сторону шале, ставшего последним пристанищем в жизни человека, о котором шла речь.

Стас недовольно покачал головой и, уходя, пробубнил под нос:

— Какие все сплошь умные нынче, жизнью закаленные, — после чего добавил: — Аж плюнуть хочется.

Минуя толпу зевак, обходя рыдающих постояльцев пансиона и сотрудника, что натягивал ленту, ограждающую место преступления от остальной территории, опера проникли внутрь шале. В помещении кипела работа, будто они попали в пчелиный улей, где все чем-то были заняты и всем находилось применение. Медицинские работники, склонившись над телом, выносили заключение о смерти, особо не вникая в процесс; работники правоохранительных структур собирали информацию, рассуждали и были с кем-то на связи по телефону; судмедэксперты орудовали специальными инструментами, подмечали детали, связанные с профессиональной спецификой, проверяли кожные покровы и далее конспектировали обнаруженное. Взглянув на общую атмосферу, Гуров удивился собственным мыслям, роившимся в его голове. А подумал он о мимолетности бытия, о хрупкости человеческой жизни и о том, что все это выглядит неприятно. Вот сидит посреди комнаты человек, который еще утром дышал, двигался, мыслил, строил какие-то планы или испытывал сожаление, в конце концов… А теперь над его мертвым телом порхают в профессиональной обыденности люди, которым по сути нет до него никакого дела. Как и ему, впрочем, уже все равно, кто рядом с ним сейчас, кто будет оплакивать и оградка какого цвета будет обрамлять его постоянное место упокоения. «С каждым годом работы все сильнее примиряешься с фактом смерти людей, но в отпуске, видать, даю слабину», — подвел черту своим мыслям опер.