Книга Хороший братец – мертвый братец, страница 116 – Владимир Медведев

— Видать, завалит он нас рыбой, – хмуро сказал Володя. – Вплавь придется спасаться.

— А я как же? – испуганно спросил Сенька.

— За лодку держись.

— Не бросим тебя, – сказал я. – У меня разряд по плаванью.

Макарыч молчал, вцепившись в борт гондолы, – сам небось не прогнозировал эдакого эффекта. Однако все обошлось. Озерная буря постепенно затихла. Установились полный штиль и мертвая тишина.

— Теперь держись, – сказал Володя.

Мы приготовились к обвальной выдаче ответных гостинцев.

Из воды вылетели две рыбешки и затрепетали на дне лодки. И все. Даже лягву и улиту, которых с притворным самоуничижением выпрашивал дядюшка и которые нам в общем были без надобности, Озерной, видимо, приберег для себя.

Возвращались мы несолоно хлебавши. Сенька категорически отказался грести, сидел на корме с обиженным видом и думал думу. Размышлял не он один. Все мы тщились осмыслить случившееся.

Дома состоялся брейнсторминг. Сенька молчал. Старшие артельщики выдвигали разные положительные гипотезы, которые в основном сводились к тому, что водка не самогон и ей не напьешься, а потому лить ее надо больше, не то хозяин сердится и ломает все наши планы. И тут Сеньку прорвало. Оказывается, он замыслил новую революцию и выдвинул кристально ясную и четкую политическую программу: раз рыбы нет, то незачем зря расходовать на Озерного общественное достояние.

Однако Макарыч занял оппортунистическую позицию.

— Хозяин тебе работу дает и рыбой снабжает, а ты на него хайло разеваешь. Много буести, мало доблести, – сказал он, нахмурившись. – Может, он в чем дурит, но на то он и хозяин. Ему виднее. Будем поить по-прежнему.

Сенька покривился, но промолчал.

На следующее утро мы обнаружили, что ящик с водкой в сенях пуст, а Сенька исчез. Осуществил-таки революционный переворот.

— Какая, к хренам, революция?! – сказал дядюшка. – Террористический акт! Ну надеру я гузно этому Бен Ладену…

— Ты поймай сначала, – угрюмо молвил Володя. – Он, пока все не выжрет, не объявится. Пойдем поищем террориста – может, не осилил еще цельный-то ящик…

Я вышел на крыльцо и оглядел окрестности. Привычный вид показался мне странным, и я не сразу догадался, в чем дело. А потом понял: над центром озера клубилась стая чаек. Чайки, как рассказывал мне Володя, живут колониями, но за добычей летают порознь. Сейчас они скопились в одном месте.

Я спустился к озеру. Над водой стлался туман, и нельзя было разглядеть, что привлекает птиц. Я вгляделся, и мне померещилось, что в разрыве стелющейся водой дымки виднеется какой-то предмет. Бревно или…

— Макарыч! Володя! – закричал я. – Сюда!

Мужики спустились и встали рядом со мной. Ветерок на миг отодвинул туман, как завесу, и сквозь тонкое марево стало видно, что на середине озера плавает нечто полузатопленное довольно приличного размера. Вернее всего, человек.

— Утонул все же, ешкин дурак, – плюнул Макарыч. – Напился и в воду… Вот до чего терроризм-то доводит!

— Не срами его, – насупился Володя. – Покойник все-таки.

— Да я от огорчения, – махнул рукой дядюшка. – Жаль берет.

Он помолчал.

— Ну что ж теперь… Надо его достать.

И мы пошли к лодке, привязанной шагах в десяти от того места, откуда мы глядели на утопленника.

Я не боюсь ни самой смерти, ни покойников. Меня не пугает мысль о том, что я сам когда-нибудь умру. Одна девица, с которой мы как-то в Сердоликовой бухте проговорили всю ночь, сказала, что это у меня от недостатка воображения. Сама она, тощая и утонченно болезненная, больная насквозь (глядя на нее, я впервые понял, что в болезни – именно в болезни, а не в самой девушке – есть особая трагическая, экзистенциальная красота), сама она, кстати, сидела на таблетках и все про них знала. Я, опять же, говорю именно о таблетках, лекарствах, а не о колесах. Дури она не употребляла. Так вот девица эта объяснила мне разницу между, так сказать, философским страхом смерти и физиологическим. «Когда судорога сжимает сердце и блокирована диафрагма, а вся химия в теле идет наперекосяк, тебя захлестывает животный ужас, и тут уж ни до каких мыслей… Вот к этому привыкни, тогда и скажешь, что не боишься умирать». Я пока ничего подобного не испытал, но сейчас ее слова напомнила мне Сенькина смерть. Каково ему было захлебываться и задыхаться в воде…