Онлайн книга «Хороший братец – мертвый братец»
|
Ничего! Иван дух перевел, сгреб яичный мусор в кучку, отодвинул от себя подальше и уже поспокойнее потянулся к миске. На жену не глядел. А та села напротив, рукой щеку подперла и следила с тревогой за Ивановыми действиями. Облупил Иван тщательно третье яйцо, скорлупу смял и, поплевав налево, разломил белок. И будто кто ему в глаз шило воткнул! — Федосеич, что такое?! – вскрикнула жена. А у Ивана руки ослабли и грудь стиснуло. Уронил он обе половинки яйца на стол, всмотрелся, глазам не поверил. Желток – яркий, оранжевый – остался на правой половинке, а левая легла на спинку, словно маленькая мягкая чашечка. И там-то, внутри, как бы на дне этой белоснежной чашечки – крохотная алая точка. Словно нежную податливую плоть белка кольнули иголкой. И капелька крови выступила. Посидел Иван, уставившись без мыслей на красный глазок, потом полез было в миску за следующим яйцом, но рука в воздухе застыла. «А зачем? – думает. – И так ясно, что кладка меченая. А был глазок или не был в моем яйце, теперь все равно не узнать. До поры до времени…» Поднял глаза на жену. — Брось, – говорит, – эту нечисть в печь. Да смотри, чтоб все сгорело дотла. Там, у крыльца, тоже собери и – в огонь. Поднялся из-за стола и пошел из дома, ступая неуверенно, будто одряхлел за миг. Шел и к себе прислушивался… Сел на берегу озера. Тихонечко подошла жена и села рядом. — Да что ж такое стряслось, Иван Федосеич? — Вот то и случилось. Натворила, так не спрашивай. Тут бы накричать на глупую бабу – бить-то их у него ни разу рука не поднялась, – но такая тяжесть лежала на сердце, что и гневаться сил не хватало. — Вы мне расскажите, Иван Федосеич, – сказала жена. – Легче станет. — Ты-то что в таких делах понимаешь?! — А это неважно. Вместе разберемся как-нибудь. — Уже разобрались! Уйди, Мария, с глаз моих долой. Не доводи до свары! Мария встала, подошла поближе к озеру и села, глядя на воду. Иван отвернулся, чтобы ее не видеть. Отсюда, с берега видны избы на том склоне холма. Из Иванова-то дома их не видно. Оттого жители каждой из половин Мокрого называют соседей с другого склона забугорными. Сияло солнце в голубом небе. Над Сенькиным домом развевался трехцветный флаг на кривом шесте. Сзади темной полосой – лес. Скучно и грустно. А ведь как здесь прежде весело было! Да и сам он в молодости веселый был. Лихой и рисковый. И главное, ведь чем повадился девок завлекать – опасностью. Принесет, бывало, на посиделки крутое яйцо и хвалится: — А гляньте-ка, что я сейчас сотворю… Девки, конечно, ахают, визжат, плюются, а Ванька яйцо неторопливо облупит и, не глядя, – в рот. Даже Макарыч, тогда еще просто Петька, и тот на подобную удаль не отваживался. Петр смалу был рассудительный да осмотрительный. «Это лишь дураки, – усмехался, – яйца жрать мастаки. Да от вас, забугорных, чего ждать! Все вы таковы». Но девиц Ванькино ухарство впечатляло. А Иван, должно быть, в рубашке родился. Всякий раз проносило. Сколько яиц заглотил, ни одного с глазком. Однако когда он к Нинке посватался, та долго сомневалась. — Всем ты, Ваня, хорош… Один в тебе порок – яйца трескаешь без разбора. Как с таким жить? Пришлось дать зарок, а Нина покойная строго следила за его соблюдением. Да и Иван скоро потерял интерес к играм с судьбой и удивлялся былой своей глупости и неосторожности. А кто в юные-то годы глуп не бывал? |