Книга Хороший братец – мертвый братец, страница 137 – Владимир Медведев

Наутро проснулся здоров-здоровехонек. По пузу себя похлопал – пусто. Не журчит, не бурчит, не толкается. Иван – к зеркалу. И на роже ни признака болезненности. Ну разве что в окрасе вроде какая-то неравномерность… На левой щеке синева не такая яркая, как на правой. Впрочем, он себя никогда толком не разглядывал. Может, так всегда было, а он и внимания не обращал.

— Марья, – закричал весело, – кормить-то будешь?

Вышел из горницы. Марья у печи хлопотала, на стол тарелки ставила.

— А яичек что же? Не припасла? – Иван спросил шутливо.

Обернулась Марья.

— Уж извините, Иван Федосеич, только кашка пшенная, – шутку подхватила, а сама смотрела приветливо, ласково. Радовалась, что у муженька дурной стих прошел.

Золото, не баба!

Умял Иван кашки пшенной и опять в лес ушел. В самую чащобу забрался, бродил, невесть о чем без дум думал. Затемно вернулся и вновь мертвецки уснул.

Наутро сомнения его взяли. А что, если в нем какие изменения происходят, а он не замечает? И горло к тому же побаливало. Глянул Иван в зеркало и даже вздохнул от облегчения. Каким был, таким и остался! А глотка? Всмотрелся Иван – жабры-то тускловаты и на них красные прыщики.

— Маша! – позвал.

Марья жабры обследовала и сказала с укором:

— Ну вот, простудился… Совсем вы себя, Иван Федосеич, не бережете. Хотя беда невелика. Редька с медком вмиг вылечат.

— Нету меда, Машенька.

— И это не беда. В лес пойдете, принесите мне мать-мачехи.

Но Иван, как в лесу оказался, сразу про Марьин наказ позабыл. Шатался по дебрям, купался в заросших ряской болотах и все думал, думал думу без мыслей. Домой шел во тьме, под звездами.

И чудилось ему, что тянутся в высоте над ним поля неведомые, черноземные, золотым зерном засеянные. И прорастает из того зерна сила могучая, бездушная, безымянная, пред которой самый страшный кочеток – вроде крохотного клопика-черепашки, ползающего по пашне мироздания… А губительная для человека мощь его – всего лишь малая потребность слабого создания, которое для одного живет: наполнить бы брюшко сладкой пищей, чтобы с голоду не высохнуть в хитиновую чешуйку. Словно в мир иной, в пространство иное заглянул Иван, и стала приоткрываться перед ним тайна, которую словом не сказать… Приоткрывалась, а все никак не откроется. Близок локоть, да не укусишь.

Стоял Иван, глядя в небо, пока светать не начало. Тогда домой побрел. У Кочерги во дворе уж петухи пели. Пришел, а чем себя занять, не знал. Заглянул по новой привычке в зеркало. Огладил лицо.

— Побриться, что ли?

Мощная чешуйчатая броня на щеках создавала ощущение некоторой небритости, но не настолько запущенной, чтобы сейчас же хвататься за бритву. Он еще раз провел по чешуям:

— Ничего, побреюсь завтра…

А подумав:

— А то и вовсе не буду.

Не найдя в своем облике ничего необычного, Иван отошел от зеркала. Самое смешное, он не мог вспомнить, сколько ног было у него вчера.

— Записывать надо. А то у Марьи спросить.

Усмехнулся. Понимал, что развлекает себя мелочами, чтобы не печалиться о тайне, которую так и не разгадал. Завтрак стоял на столе, а жены дома не оказалось. Опять, наверное, к Кочерге отправилась. Иван не сердился. Небо ночное по-прежнему стояло перед глазами.

Услышал он вдруг шум, доносящийся от озера. Трактор вроде рычал, автомобиль гудел. Вышел Иван на крыльцо. По косогору и впрямь полз трактор. Нарядный, ярко-красный, с желтыми иностранными надписями. И гроб черный на колесах опять прикатил. Из него промышленник с товарищем вылезли.