Книга Чернобыль, любовь моя, страница 80 – Надежда Петренко

* * *

В отдел пришло пополнение. Во-первых, фотограф Саша Салмыгин – маленький, плотный, аккуратное лицо с правильными чертами обрамляют длинные волнистые волосы. Во-вторых, его друг, которого Салмыгин немедленно притащил из Киева и представил Валенко, Жора Бессонов, высокий, плечистый, с намечающимся животом, с пышной, с проседью, шевелюрой и такими же усами, по слухам, киевский ювелир. Жора заглянул в телетайпную, сверкнул внимательным глазом из-под густых бровей, очень вежливо, даже галантно, поздоровался и представился:

— Ваш новый коллега, Георгий, для своих – Жора, прошу любить и жаловать.

«Разве что не раскланялся и ножкой не шаркнул, – подумала я. – Хотя приятно, хотя бы манеры не “чернобыльские”… Непонятно только, что делать в Зоне ювелиру?»

Я строчила очередную заметку в стенгазету, об общежитиях:

Недавняя проверка показала, что штаты по общежитиям недоукомплектованы. В Чернобыле всего шесть воспитателей, а должно быть тридцать, и только десять дежурных вместо необходимых пятидесяти.

Да уж, воспитатели и дежурные – это как раз то, что в Чернобыле необходимо! Если к комендантам типа нашей давней знакомой прибавятся еще тридцать ей подобных, пиши пропало, думала я, но из-под клавиш печатной машинки сам собой выходил политически корректный текст:

Утверждено новое штатное расписание, и в ближайшее время будет производиться набор сотрудников на должности чернобыльских воспитателей и дежурных.

Ну и бред собачий!

На «перекуре» ко мне подошел шофер Волощука Витя, тот самый, с которым в прошлый раз я ездила на экскурсию по Зоне. Витя мотался по известному маршруту каждый день, то с Волощуком, то с какими-нибудь экскурсантами. Был он приятным малым лет двадцати пяти, исполнительным, неразговорчивым и грустным, с сержантскими погонами. Сегодня лицо его на удивление сияло.

— Набрал! Поздравьте меня, Надя, я набрал, наконец! – Он поднес к моему носу какую-то бумагу, которую только что любовно разглаживал.

Ничего не понимая, я уставилась в нее. Это была шоферская путевка.

— Витя, что это за цифры? Чего вы набрали-то?

— Да бэры их чертовы! Смотрите, написано: «девять и три десятых»! Господи, неужели наконец-то домой отпустят? Я ведь уже полгода семьи не видел…

«Временные аварийные нормы для профессионалов не превышают 10 бэров в год. За этот порог выходить нельзя!» – вспомнила я слова Волощука. Значит, обязаны отпустить Витю домой, тем более что он – не профессионал… Я его искренне поздравила, а он весь светился: то ли от радости, то ли от радиации, хихикнула я про себя.

Вечером я снова увидела Витю на пороге Правкомиссии и поразилась произошедшей в нем перемене: лицо его опять стало мрачным и совсем посерело.

— Не отпускают, – почему-то трагическим шепотом сообщил мне он. – Нет замены. – Он махнул рукой, помолчал, потом тихо добавил: – На могильники больше ездить не буду, перевели, теперь только поездки по «чистой зоне».

Выражение отчаяния на Витином лице произвело на меня неприятное впечатление, я снова загрустила. Все-таки равновесие, обретенное мною недавно, было еще очень хрупким. Я уже готова была, повесив голову, идти домой без ужина, как вдруг сзади меня тихонько окликнули. Я обернулась… Это был Жора.

— Что-то у вас вид невеселый… Позвольте пригласить в гости, надеюсь, нам удастся вас развеселить.