Книга Семейные ценности, страница 59 – Арина Арская

Я не могу дать ответ. Я не думал. Не просчитывал. Не взвешивал последствия. В голове не было ни одной мысли. Только ярость, только отвращение, только желание ударить, уничтожить, размазать.

Сейчас, когда я решил на словах стать отцом для Максима, мне весь мир не важен.

Не важно, что будет с моей семьёй. Не важно, что скажет Настя. Ничего не важно. Никто не важен.

Я должен быть для этого малыша отцом. Даже если он не мой. Даже если тест показал мне, что он сын Никиты.

Сейчас, в эту минуту, я хочу, чтобы этот ублюдок знал: у Максима есть отец, который спросит с него за все оскорбления в его сторону.

А что будет потом… Это будет потом.

— Это шутка? — переспрашивает Никита ошарашенно.

Он пытается усмехнуться, но получается жалкая гримаса.

— А я разве смеюсь? — спрашиваю я.

* Никита *

Слова Глеба вибрируют в воздухе, и я слышу их, но смысл не доходит. Как будто он заговорил на чужом языке.

Я смотрю на его губы. Они шевелятся, издают звуки, а мой мозг отказывается переводить.

— Это был я.

Ольга рядом замирает. Я чувствую, как её пальцы, гладившие моё предплечье, останавливаются. Она даже дышать перестаёт.

Мозг туго соображает.

— Я был тем вечером с Ритой.

В ушах начинает шуметь. Сначала тихо, потом громче, а затем до меня доходит резкой волной.

Глеб. Рита. Моя жена и мой будущий сват. Отец жениха моей дочери.

Я медленно перевожу взгляд на его лицо.

Он сидит напротив и смотрит на меня. В его глазах нет ни капли раскаяния. Только холодное, выжидающее спокойствие.

— Максим мой сын, — добавляет он.

Максим, которому я смастерил кроватку своими руками. Каждую перекладину выстругал, отшлифовал, покрыл безопасным маслом…

Отец — Глеб, а я — никто.

Ольга прижимает ладонь ко рту. Её смуглое лицо сереет, веснушки, рассыпанные по переносице, становятся ярче на побледневшей коже. Она смотрит на меня круглыми карими глазами, и в них — испуг и возмущение.

Я не шевелюсь.

— Это шутка? — слышу свой хриплый и чужой голос. Пытаюсь усмехнуться, но мышцы лица не слушаются. — Ты шутишь, Глеб?

— А я разве смеюсь? — отвечает он.

Смотрит на меня в упор. Не моргает.

На кухне воняет жареным луком и моим потом. Рубашка под мышками промокла.

Я перевариваю дальше.

Если он был с Ритой той ночью... Если Максим его сын... То эта истерика Насти на даче…Настя чуяла свою соперницу. Чуяла женщину, которая делила постель с её мужем. Или, может, даже знала.

А я... Я сидел с Глебом на рыбалке. Поделился с ним своей жизнью, своим уютом… А он хвастался, как трахал мою жену.

Сколько раз? Один? Или они встретились ещё раз? Может, они трахались на моей даче? В моём доме, пока я спал на втором этаже? Пока моя дочь была в соседней комнате?

Меня начинает трясти.

Сначала руки. Потом плечи. Я чувствую, как дрожь поднимается от позвоночника к затылку. Зубы сжимаются так, что сводит челюсть.

— Ты... — выдыхаю я, но голос срывается. — Ты...

Глеб молчит. Только чуть склоняет голову к плечу. Его лицо ничего не выражает, как морда у крокодила.

Я дёргаюсь, чтобы встать. Кулаки сжимаются сами собой, но Оля хватает меня за руку. Рывком тянет назад. Сильно. Я даже не ожидал от неё такой силы.

— Никита, не надо... — шепчет она. — Пожалуйста...

И я замираю.

Потому что за долю секунды лицо Глеба меняется.