Книга Семейные ценности, страница 84 – Арина Арская

Твидовый пиджак темно-коричневого цвета сидит на нем мешковато, хотя когда-то он был сшит точно по фигуре. Седые, кустистые брови нависают над глазами, и эти глаза смотрят на меня сейчас так, будто я все еще мальчишка, которого можно поставить в угол.

— Да, — пожимаю плечами.

— Я тебе сейчас тогда ремня всыплю…

— Папа, хватит, — вздыхаю.

Он хмурится, и морщины на его лице становятся глубже.

Отец смотрит на меня исподлобья. Его ноздри раздуваются, как у старого боевого коня, который чувствует запах дыма. Он сглатывает, и я вижу, как дергается его гортань под тонкой пятнистой кожей.

А потом он вздрагивает.

Резко, всем телом. Его рука взлетает к груди, пальцы впиваются в ткань пиджака у самого сердца. Он закатывает глаза так, что видны только белки, и начинает тяжело, прерывисто дышать.

— Папа, хватит! — раздается голос из-за моей спины.

Я оборачиваюсь.

Демьян стоит в дверях гостиной, прислонившись плечом к высокому дверному косяку. Высокий, широкоплечий, с тяжелой челюстью и хищным, жестким лицом. Темные волосы с обильной сединой на висках зачесаны назад, открывая высокий лоб.

На нем белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая жилистые предплечья.

— Тебе уже никто не верит! — говорит Демьян, и в его голосе слышится усталая насмешка.

Отец кряхтит. Его голова запрокидывается на спинку кресла, рот приоткрывается, и я вижу, как по подбородку стекает тонкая струйка слюны. Он изображает агонию так убедительно, что я пугаюсь.

Я дергаюсь, чтобы встать с кресла, помочь ему, вызвать врача, но мимо меня проходит Демьян. Он кладет тяжелую ладонь мне на плечо и давит, заставляя сесть обратно. Пальцы у него жесткие, горячие, и я чувствую их давление сквозь ткань пиджака.

— Он опять прикидывается, — говорит брат.

— Не… могу дышать… — папа кряхтит, обмякает в кресле, и я пугаюсь.

Хочу встать с дивана, но мимо проходит Демьян. Давит на плечо, вынуждая сесть обратно:

— Он опять прикидывается.

Демьян обходит кресло, встает позади и за подмышки встряхивает нашего отца, который уже пускает слюни и задыхается.

— Рано помирать собрался, — шипит ему в ухо Демьян, — ты еще не оспорил мое опекунство, и я заведую всем твоим наследством.

Отец оживает мгновенно.

Он резко выпрямляется, отмахивается от Демьяна с такой силой, что его рука со свистом рассекает воздух. Пытается схватить брата за ухо, но Демьян ловко уклоняется, и его лицо растягивается в довольной, злой ухмылке.

— Бессовестный! — орет отец. — Черт самый настоящий! — Он переводит дыхание и тычет в меня дрожащим пальцем. — И это ты виноват, что твой брат разводится! За тобой повторяет!

Я молчу.

Отец фыркает, одергивает пиджак и садится настолько прямо, насколько это вообще возможно в его возрасте. Позвоночник хрустит. Его глаза становятся ясными и строгими.

Будто и не было никакой деменции, которую ему официально диагностировали три года назад.

— Мне твоя Настя никогда не нравилась, — папа прищуривается, — но раз ты выбрал эту женщину, так яростно ее отстаивал, то будь любезен прожить с ней жизнь, а то… выходит, что ты мне зря нервы мотал, щенок.

— Я ее не люблю, — пожимаю плечами. — Я люблю другую, — продолжаю я, чувствуя, как каждое слово отдает теплом в груди. — И у меня… от этой другой сын родился.

— О, папа, поздравляю тебя, — Демьян садится в свободное кресло рядом, — ты стал опять дедушкой.