Книга Королева на полставки, страница 8 – Леон Монтан

«В нашей квартире», — мысленно повторила Марго, и на душе стало чуточку теплее. Несмотря на весь хаос, это простое словосочетание было фундаментом, на котором держался ее новый мир.

— Не волнуйся, — попыталась она его успокоить. — Баба Нина, конечно, женщина с характером, но она не злая. Поворчит, сварит ведро борща, попытается изгнать Шрёдингера веником и успокоится. Что может быть хуже?

Знаменитые последние слова.

Первый тревожный звоночек прозвенел еще в лифте. Кроме привычного запаха старости и машинного масла, в воздухе витал густой, дурманящий аромат. Запах дорогих, тяжелых духов — что-то вроде черной орхидеи, смешанной с озоном после грозы и едва уловимой, щекочущей ноздри ноткой раскаленной серы.

Асмодей замер, его ноздри дрогнули. Выражение на его лице сменилось с гневного на… озадаченное.

Когда они вышли на своей площадке, запах стал невыносимым. Он сочился из-под их входной двери, словно дорогой, ядовитый туман. Из-за двери доносились голоса. Один, скрипучий и недовольный, принадлежал бабе Нине. Другой… другой был низким, мелодичным, как виолончель, и полным ленивого, снисходительного превосходства.

Асмодей медленно, почти нехотя, вставил ключ в замок. Дверь открылась.

Картина, представшая перед ними, была достойна кисти Босха, если бы тот дожил до эпохи панельных многоэтажек.

На диване, закинув ноги на журнальный столик, сидела баба Нина. В старом халате и стоптанных тапочках, она смотрела по телевизору ток-шоу «Пусть говорят» и с видом сомелье прихлебывала из граненого стакана коньяк, который Марго хранила для особых случаев.

Но центром композиции была не она.

В ее любимом икеевском кресле «Страндмон», которое она считала вершиной уюта, сидела женщина.

Нет, не женщина — существо.

Она была ослепительно, нечеловечески красива. Длинные, черные как смоль волосы водопадом ниспадали на плечи. Кожа светилась бледным, лунным светом. Идеальные красные губы были изогнуты в легкой, насмешливой улыбке. Платье из ткани, похожей на жидкую полночь, облегало ее так, словно было не сшито, а вылито на ее тело, и мерцало мириадами крошечных огоньков, как далекие звезды. Она лениво покачивала ногой, обутой в туфлю на немыслимой шпильке, и в ее темно-фиолетовых глазах, в которых, казалось, отражалась вся мудрость и весь порок тысячелетий, плескалось откровенное веселье.

Атмосфера на кухне была наэлектризована до предела. Даже Шрёдингер, обычно невозмутимый, сидел на холодильнике, и его шерсть стояла дыбом.

Асмодей застыл на пороге, как громом пораженный. Его лицо, только что бывшее маской ярости, стало абсолютно белым. Он смотрел на незнакомку так, будто увидел призрака из самого потаенного уголка своего прошлого.

— Лилит… — выдохнул он, и в этом единственном слове прозвучали века страсти, войн, интриг и горького разочарования.

Гостья медленно повернула голову. Ее взгляд скользнул по Марго с вежливым безразличием, как по предмету мебели, и остановился на Асмодее.

— Асмодей, дорогой, — промурлыкал ее виолончельный голос. — Я смотрю, твои каникулы в мире смертных несколько затянулись.

Марго почувствовала, как внутри у нее все похолодело. Каждое слово этой женщины было пропитано ядом и чувством абсолютного превосходства. Это была не просто гостья. Это был враг.