Книга Практика у Повелителя Смерти, страница 11 – Леон Монтан

Тварь принюхалась. Её багровые глаза безошибочно сфокусировались на Соне — единственном источнике тепла и жизни в этом мертвом мире.

Гончая издала оглушительный, вибрирующий рык и сделала шаг в кабинет. Когти размером с серпы высекли искры из камня.

Мортимер шагнул вперед, отрезая монстра от Сони.

Повелитель Смерти сбросил все свои человеческие маски. Это больше не был строгий бюрократ или высокомерный аристократ. Перед Соней предстал сам Азраил, ангел смерти, воплощение неизбежности.

Его плащ взметнулся вверх, расширяясь, превращаясь в гигантские крылья из чистого, поглощающего свет мрака. Воздух в кабинете заискрил от чудовищного напряжения магии.

Мортимер вытянул правую руку в сторону. Из пустоты, из самой ткани мироздания, с оглушительным треском материализовалось оружие. Брутальная коса, с древком выкованным из костей давно забытых богов, лезвие сияло ослепительным, невыносимым светом погибели — светом звезд, падающих в черную дыру.

— Тварь из нижних пределов, — голос жнеца вибрировал на частотах, разрушающих материю. Кабинет трясло, с потолка рушились куски камня. — Ты посмела осквернить мой порог. Ты посмела поднять взгляд на то, что находится под моей защитой. Твое существование будет стерто из ткани реальности! Имя твое обратится в пепел, а боль твоя будет длиться вечность!

Цветовая депривация — страшная вещь. Любой психиатр скажет вам, что длительное пребывание в монохромной среде ведет к апатии, снижению когнитивных функций и навязчивым мыслям.

Соня, просидев в Высшей Канцелярии неизвестное количество времени, начала физически ощущать нехватку цвета. Да, у неё были её спасительные неоновые стикеры, которые теперь яркими гирляндами украшали ясеневую этажерку. Да, у неё был её синий хирургический костюм, торчащий из-под обрезанной мантии.

Но вокруг всё равно простиралось бесконечное, удушающее царство серого, черного и серебряного. Базальт, обсидиан, туман, пепел и звездный свет. Даже адская гончая Пушок, как его окрестила Соня, состоял исключительно из чернильного мрака и багровых сполохов. К слову, Пушок сейчас мирно храпел под этажеркой, периодически дергая во сне когтистой лапой — видимо, гонялся по астральным лугам за чьей-то проклятой душой.

Соня сидела за своим столом, подперев щеку кулаком, и смотрела в никуда. Глаза болели от чтения тысячелетних рун. Внезапно ей до одури, до спазма в желудке захотелось увидеть зеленый цвет. Не кислотно-зеленый маркер для бумаг, а настоящий, живой, биологический зеленый. Цвет хлорофилла, цвет жизни.

«Если я смогла материализовать термокружку и пластиковый стакан для ручек, значит, я могу материализовать и что-то органическое», — подумала она. В конце концов, в Междумирье материя была лишь производной от силы воли и памяти.

Соня закрыла глаза. Она вспомнила подоконник в своей комнате в общежитии. Там, среди стопок учебников по анатомии и пустых банок из-под энергетиков, жил Иннокентий. Иннокентий был эхинокактусом. Он пережил три переезда, два падения с пятого этажа (спасибо пьяному соседу), месячную засуху во время зимней сессии и даже попытку кота использовать его как когтеточку. Иннокентий был не просто растением, он был символом выживания.

Соня напрягла память, восстанавливая каждую деталь: шершавую терракоту горшка, запах влажной земли, упругую, пухлую зелень стебля и острые, желтоватые колючки. Она вложила в этот образ всю свою тоску по дому, по запаху весны и по красоте живой природы.