Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 11 – Юлий Люцифер

— Хорошо, — сказала я. — Слышите? Она спорит. Значит, еще здесь.

Женщина посмотрела на меня так, будто я сказала что-то святое. На самом деле я просто сказала правду.

После полудня Мала уснула легче. Жар не ушел, но перестал подниматься. Я перенесла ее на узкую лежанку за занавесью, где у меня обычно отсыпались те, кому нельзя было сразу идти домой. Мать все же ушла, оставив яйца на прилавке и три медяка рядом. Я два медяка вернула ей в карман плаща, когда она не смотрела.

Третий посетитель не был больным.

Это стало понятно сразу, потому что больные входили иначе. Одни торопились, будто если успеют рассказать все быстро, боль испугается и отступит. Другие, наоборот, двигались медленно, экономя силы. Этот вошел как человек, который считал чужой воздух своей собственностью.

Купец Фаррик Нойш. Красное лицо, короткая борода, слишком широкие рукава. Он торговал тканями и красками, а еще любил говорить “мы же соседи”, хотя жил на верхней улице и по нижней ходил только тогда, когда хотел купить что-то дешевле.

За ним стоял мальчик-носильщик с забинтованным предплечьем. Повязка была моя. Вчера я накладывала ее после того, как на мальчишку пролили едкий закрепитель для краски.

— Госпожа Тарн, — начал Фаррик сладко. — Надо бы посмотреть руку.

— Садись, Ярс, — сказала я носильщику.

Мальчик сел.

Фаррик положил на прилавок две монеты.

Я посмотрела на них.

— Это за что?

— За перевязку.

— Этого хватит на чистую ткань.

— Так ткань же ваша.

— Теперь понимаю, как вы разбогатели.

Фаррик улыбнулся не глазами.

— Время трудное.

Я сняла повязку с руки Ярса. Кожа заживала плохо: края ожога раздражены, внизу появилась желтая влага. Мальчик молчал, смотрел в пол. Лет двенадцать. Плечи острые, запястья тонкие, под ногтями въевшаяся синяя краска.

— Он работал сегодня? — спросила я.

— Немного помогал.

— Я сказала вчера: не мочить, не носить тяжести, не работать с краской.

— У меня лавка, госпожа Тарн. Люди не могут лежать из-за каждой царапины.

Я подняла взгляд.

— Тогда зачем вы пришли?

— Ну, чтобы вы снова помазали.

— Чтобы потом он снова пошел таскать мокрую ткань?

Фаррик развел руками.

— Я же не могу держать его на подушках. Он ест мой хлеб.

Я услышала, как за занавесью Мала закашлялась во сне. Маленький, сорванный звук. Ярс дернулся, будто хотел встать и помочь, хотя сам держал больную руку на коленях.

Фаррик не повернул головы.

Я взяла с полки чистую банку. Не ту, что обычно давала бедным. Лучше. Дороже. С серебристым налетом на поверхности мази.

— Это остановит гниение, если руке дадут покой. Полный. Семь дней.

— Семь?

— Да.

— У меня поставка через два дня.

— Тогда таскайте сами.

Он моргнул.

— Вы шутите?

— Нет.

— Вы не имеете права вмешиваться в мои дела.

Я закрыла банку крышкой.

— А вы не имеете права приводить ко мне ребенка, портить мою работу и ждать, что я буду чинить его по кускам, пока он не перестанет быть полезным.

Фаррик покраснел сильнее.

— Он мой ученик.

— Он ваш носильщик.

— Я плачу.

— Мало.

Он вытащил еще монету, бросил на прилавок.

Я не взяла.

— Десять серебряных.

— За банку мази?

— За мазь, перевязки, семь дней покоя и вашу память.

— Вы сошли с ума.

— Возможно. Но рука у Ярса одна. Вторая тоже есть, конечно, но лучше не проверять, сколько времени вам понадобится, чтобы испортить обе.