Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 26 – Юлий Люцифер

На плече у него висела дорожная сумка. В руке — короткая дубинка, обмотанная кожей.

Он посмотрел на меня, на закрытые ставни, на порог, потом на прилавок.

Из-под прилавка на него смотрели два янтарно-серых глаза.

Остан не спросил, чей ребенок.

Умный человек.

— Сколько? — спросил он.

— Серых? У двери было трое. Возможно, больше дальше по улице.

— Вернутся?

— Сказали, до рассвета.

Он кивнул.

— Значит, уже ждут, кто придет вместо них.

Рута бросила плащ на крючок.

— Я сказала то же самое.

— Ты часто говоришь разумные вещи неприятным голосом.

— А ты часто приходишь поздно.

— Я спал.

— Роскошь.

Остан снял мокрые перчатки и положил на край стола. Потом присел так, чтобы быть ниже прилавка, но не близко.

— Я Остан. У меня плохая нога и хороший нож. Нож оставлю у двери, если хозяйка велит.

Тивен молчал.

Остан посмотрел на меня.

— Велит?

— Оставь.

Он без спора вынул нож из-за пояса, положил на пол у двери, потом отодвинул ногой подальше от себя. Не театрально. Просто сделал.

Тивен видел.

Это было важнее любых слов.

— Ты можешь сидеть у заднего входа? — спросила я Остана.

— Могу. Но сначала скажи, кого мы не пускаем.

— Людей в серых плащах. С серым железом. Возможно, с печатями Черного Кряжа.

Остан на миг задержал взгляд на мне.

Он знал часть моей истории. Не всю. В Медном Броде знали, что я пришла с севера без денег и с ожогом на ладони. Знали, что не люблю драконьи гербы и не лечу людей, которые бросают детей как испорченный товар. Остальное город додумывал сам, каждый в меру испорченности.

— Возможно? — уточнил он.

— Пока возможно.

— А если придут не люди?

— Тогда не геройствуй.

— Я похож на идиота?

Рута фыркнула.

Остан даже не посмотрел на нее.

— Если придет дракон, — сказала я, — его задержит только то, что он сам решит остановиться.

Из-под прилавка донесся тонкий звук.

Я сразу повернулась.

Тивен опять зажал рот ладонью. Глаза были огромные, без сна, без детства, с одним голым вопросом: когда взрослые решат, что страх ребенка важнее их дел?

Я села рядом.

— Не сейчас.

Он смотрел на меня.

— Не знаю когда, — честно сказала я. — Но не сейчас. Пока ты в моей лавке, никто не войдет без моего решения.

Рута у печи пробормотала:

— И моего.

Остан добавил:

— И через задний двор тоже.

Тивен переводил взгляд с одного на другого. Не верил. Но запоминал.

Это был первый шаг.

Остан сел у задней двери, завернувшись в плащ. Рута устроилась на низком стуле возле печи, сковороду положила на колени. Я осталась на полу рядом с прилавком, спиной к шкафу с травами.

Ночь тянулась длинно.

Тивен не спал. Иногда проваливался на несколько минут, потом вздрагивал, будто падал, и открывал глаза. Я не трогала его. Только пододвигала кружку с водой, когда он начинал облизывать сухие губы. Один раз он вытащил руку и взял ломоть хлеба. Второй раз спросил:

— Здесь дом?

Вопрос был тихим. Опасным.

— Нет, — сказала я.

Он застыл.

— Это лавка. Тут лечат, едят, иногда спят на полу, если Рута не ругается. Домом место становится не от вывески.

— А от чего?

Я посмотрела на запертый верхний засов.

— От того, что тебя не выгоняют, когда ты мешаешь.

Тивен долго думал над этим.

— Я мешаю?

Рута вскинулась, но я подняла руку, останавливая.

— Да, — сказала я.

Он побледнел.

— Больные всегда мешают. Их надо кормить, мыть, лечить, из-за них не спят, ради них портят дорогую мазь и спорят с плохими людьми у двери. Это нормально.