Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 24 – Юлий Люцифер

Согласие.

Я взяла лампу и поставила ее на пол. Свет лег под прилавок узкой полосой. Тивен сидел спиной к стенке, колени подтянуты, чешуя зажата в левой руке. Правая держала рубаху у ворота.

Я не полезла к нему. Просто протянула медную пластину.

— Держи сам. Положи на метку. Если станет горячо — убери.

Он смотрел на пластину с подозрением.

— Это не железо.

— Медь. Она показывает движение огня, но не держит его.

— Серые тоже говорили.

— Что?

— “Не больно”.

Горло сжалось.

— Я не скажу так. Может быть больно.

Он взял пластину.

Пальцы у него были слишком тонкие, ногти сломаны, на костяшках запеклась кровь. Он прижал медь к груди, туда, где под рубахой темнела родовая метка.

Сначала ничего не произошло.

Потом пластина покрылась туманным налетом. Янтарная точка в центре знака вспыхнула под тканью. Не ярко. Так, как тлеет уголек, который засыпали мокрой землей и забыли, что внутри еще есть жар.

Тивен зашипел.

— Убери.

Он отдернул пластину и бросил ее на пол. Медь была горячей. На поверхности проступил рисунок: черное крыло Драугаров, но с разрывом у основания. Один из трех лучей к ребрам был перерублен.

Не слабый огонь.

Украденный.

Я взяла пластину щипцами и положила на стол.

Рута подошла ближе.

— Что это значит?

— Его метка настоящая.

— Это мы уже поняли.

— Нет, — я смотрела на темный разрыв в рисунке. — Не просто похожая. Не подделанная, не перенесенная, не наведенная на кожу. Это родовая метка прямого наследника. Ее нельзя нарисовать. Нельзя купить. Нельзя пришить к чужой крови.

— Значит, он точно сын Эррена.

Под прилавком дыхание Тивена опять сбилось.

Я резко взглянула на Руту.

Она сжала губы.

— Прости, мальчик. Язык у меня быстрее головы.

Тивен не ответил.

Я повернулась к нему.

— Я не буду повторять это имя.

Он медленно кивнул.

— Но мне нужно спросить другое. Тивен, у тебя забирали огонь?

Он нахмурился, будто слово было знакомым, но смысл ускользал.

— Жар?

— Да. Жар из груди. Из метки.

Он прижал кулак с чешуей к себе.

— Когда плохо слушался.

Рута отвернулась.

Я не позволила себе.

— Как?

— Камень. Белый. На столе. Руки держали. Тут... — он ткнул пальцем в грудь и тут же скривился. — Потом холодно.

— Кто держал?

Он закрыл глаза.

На лбу выступил пот.

— Серые.

— Лица помнишь?

— Нет.

— Женщина была?

Его пальцы сжались так, что чешуя снова порезала кожу.

— Перчатки.

Я медленно выдохнула.

В детской пять лет назад на подоконнике не было следов перчаток. Тогда я не подумала об этом. В комнате были мертвые, пепел, ложные улики, Эррен с пустыми глазами. Я видела только то, что успевала схватить взглядом до того, как меня вытащили.

Но если кто-то нес ребенка через окно, он должен был держать его. На раме должны были остаться следы кожи, крови, мази, чего-то живого.

Их не было.

Потому что руки были закрыты.

— Цвет? — спросила я. — Перчатки какого цвета?

Тивен дрожал уже не от холода.

— Чистые.

Не цвет.

Смысл.

Чистые руки у тех, кто делал грязное.

Я встала.

— Хватит.

— Найра, — Рута смотрела на меня тяжело.

— Хватит на сейчас. Ему надо спать.

— Он уснет после такого?

— Нет. Но пусть хотя бы лежит.

Я снова села у прилавка и протянула ему чистую тряпку.

— Рука.

Он не дал сразу. Потом вытащил кулак с чешуей. Кровь текла по пальцам, капала на доски. Я не стала забирать обломок. Обернула ткань вокруг ладони прямо поверх него, оставив так, чтобы чешуя не резала глубже.