Книга Хирург моей души. Верните мне сына, барон!, страница 67 – Ника Мур

— Это антинаучно, — бросил я, хотя сердце пропустило удар.

— В этом мире наука — это то, что работает, — Семён чиркнул огнивом. —Приготовьтесь. Сейчас будет действительно громко.

Я прижал Клару к себе, закрывая её своим телом. Ганс накрыл маркиза плащом.Семён поднес огонь к фитилю, и в эту секунду я понял: наш тихий побегпревращается в полномасштабную войну. Но мне было плевать. Моя семья быласо мной. И я был готов вскрыть этот монастырь, как гнойный нарыв, чтобывыпустить нас на свободу.

Взрыв был направленным. Стена лаборатории с оглушительным ревом рухнула наружу,открывая вид на бездонную пропасть, залитую холодным светом луны. Ледяной ветерворвался внутрь, разбрасывая пергаменты.

— Прыгайте в желоб! — закричал Семён.

Мы летели вниз, в неизвестность, а над нами, в небесах Эдельгарда, расцветалобагровое пламя. Монастырь Святого Луки горел. И в этом огне гибли старыедогмы, уступая место нашей новой, яростной жизни.

Крючок: Когда мы приземлились в мягкий сугроб у подножия скалы, я обернулся. Накраю обрыва, на фоне пылающего монастыря, стояла одинокая фигура в серой рясе.Малахия. Он не пытался тушить пожар. Он смотрел вниз, прямо на нас. И я готовбыл поклясться, что в его руках был не крест, а современный хирургическийзажим, который я потерял в операционной замка д’Орсе. Он не отпускал нас.Он только начинал свою охоту.

Глава 25

Адреналин — самый паршивый анестетик в мире. Он дает тебе иллюзию всемогущества,пока ты летишь в бездну, но стоит коснуться твердой земли, как он испаряется,оставляя тебя наедине с пульсирующей болью и осознанием того, что ты толькочто натворил.

Мы рухнули в сугроб у подножия восточной стены. Снег здесь был не пушистым, азернистым и жестким, как битое стекло. Я первым выгребся из ледяной каши,лихорадочно оглядываясь. Клара кашляла, прижимая ладонь к груди, Мартадрожала, а Ганс… Ганс всё еще сжимал в объятиях маркиза Филиппа, которыйвыглядел как тряпичная кукла, забытая на морозе.

Но мой взгляд искал только одного.

Семён лежал в паре метров от нас. Он не шевелился. Его холщовая ряса пропиталасьледяной водой и копотью, а лицо в свете полыхающего наверху монастыря казалосьвысеченным из серого гранита.

— Сёма! — я рванулся к нему, проваливаясь по колено в снег.

Я перевернул его на спину, и сердце моё, которое я считал закаленным сотнямиопераций, пропустило удар. Он был пугающе холодным. Не просто остывшим наветру, а глубоко, физиологически промороженным. Пять лет в каменном мешке,недоедание, а теперь — взрыв и полет через ледяной желоб. Организм моего сынабыл на пределе.

— Генри, что с ним? — Клара оказалась рядом, её дыхание вырывалось из легкихбелыми облачками. — Я… я почти не чувствую его искры. Она гаснет, Прош!

Я сорвал перчатки и прижал пальцы к его шее. Пульс был. Редкий, нитевидный,словно сердце Семёна сомневалось — стоит ли делать следующий толчок. Сорокударов в минуту. Брадикардия на фоне гипотермии и истощения.

— Ганс! — рявкнул я, не оборачиваясь. — Быстро, плащи! Все, что есть. Нам нужнотепло, или мы потеряем его через десять минут.

— Барон, — Ганс подошел, тяжело дыша. — Наверху забили в набат. Они не будутждать утра. Если они спустятся по южной тропе, они зажмут нас в этомраспадке.

Я поднял голову. На краю обрыва, высоко над нами, мелькали огни. Малахия несобирался отпускать свой «артефакт». Монастырь горел, но Орден Чистоты жилпо уставу: еретики должны быть уничтожены, святые — возвращены в стойло.