Книга Хирург моей души. Верните мне сына, барон!, страница 8 – Ника Мур

— Вы поплатитесь! — взвизгнул монах, но Ганс уже двигался к нему. Рост и плечи моего помощника обычно действовали на святош лучше любых богословских аргументов.

Дверь захлопнулась. Я сорвал с лица повязку и жадно глотнул тяжелый, душный воздух лазарета. Пациент спал — я влил в него ударную дозу макового отвара перед началом. Выживет ли? Пятьдесят на пятьдесят. Инфекция — вот главный палач этого мира.

Я подошел к умывальнику — массивному каменному корыту — и начал долго, методично оттирать кровь с рук. В голове пульсировала одна и та же мысль, которая не давала мне покоя уже тысячу восемьсот двадцать пять дней.

Где они?

Пять лет назад я видел, как Клара и Семён исчезли в том синем мареве."Верни мне сына" это были последние слова глухо доносившиеся из синей воронки.Я сам провалился в него секундой позже, но очнулся здесь, в теле тридцатипятилетнего барона, который только что свалился с коня и свернул себе шею. Судьба дала мне новое тело, титул и замок, но отобрала смысл жизни.

Я вышел на балкон. Мой замок стоял на скале, обдуваемый всеми ветрами Севера. Внизу, в сумерках, раскинулось баронство Шталь — суровое, серое, как и всё в моей нынешней жизни.

Я подошел к столу в углу кабинета. Там, под стопкой отчетов о заготовке дров, лежал небольшой лист пергамента. Я достал его и провел пальцами по рисунку. Набросок углем. Женщина с грустными, мудрыми глазами. Моя Клара.

С каждым годом её черты в моей памяти становились всё более размытыми. Я панически боялся этого. Боялся, что однажды проснусь и не смогу вспомнить наклон её головы или то, как она щурилась, когда смеялась.

— Пять лет, — прошептал я в пустоту. — Пять лет я ищу тебя, Клара. Каждый караван, каждый бродяга, каждый спасенный мною больной — я у всех спрашиваю одно и то же.Пять лет я ищу Семена,нашего сына, которого так же потерял..

Но мир Эдельгарда был огромен и неповоротлив. Вести здесь ползли со скоростью груженой телеги.

Я спустился в кузницу. Звук молота о наковальню помогал мне не сойти с ума. Ганс уже был там — он раздувал мехи.

— Люди вернулись с юга, барон, — Ганс не смотрел на меня, сосредоточенный на углях. — Они проехали от столицы до границ земель д’Орсе.

Я замер, сжимая в руке щипцы.— И?

— Ничего. Женщин с золотыми волосами много. Но ни одна не говорит на «странном наречии». Ни одна не ищет мужчину по имени Прохор. Простите, господин.

Я кивнул. Горло сдавило привычным обручем разочарования.— Продолжайте искать. Увеличь плату. Скажи им, что я отдам годовой доход баронства за любую зацепку.

Мы работали молча еще часа два. Я ковал новые зажимы — тонкие, изящные. В этом деле я достиг совершенства. Мои инструменты были легендой, за них алхимики предлагали сумасшедшие деньги, но я не продавал. Это была моя связь с тем миром. С моей настоящей жизнью.

Уже за полночь, когда я собирался уходить в свои покои, во двор замка въехала телега. Стражники у ворот закричали, послышался шум борьбы, а затем — тяжелые шаги Ганса.

— Барон! Тут бродягу привезли. Нашли в канаве в трех милях отсюда. Весь в лихорадке, бредит. Но… вам стоит на это взглянуть.

Я чертыхнулся про себя. Еще один безнадежный случай посреди ночи. Но я пошел. Профессиональный инстинкт был сильнее усталости.

Бродяга лежал на соломе в приемном покое. Худой, обросший грязной бородой, в лохмотьях, которые когда-то были приличным кафтаном. Он метался в беспамятстве, что-то шепча пересохшими губами.