Книга Пленница Владыки Тьмы, страница 100 – Стейси Кроу

— Они сделают с ней всё, чтобы выманить тебя. Чтобы сломать. И они не знают, с чем имеют дело. С той силой, что сейчас в тебе.

Я останавливаюсь прямо перед ней. Моя тень ложится на неё. Я опускаюсь на колени, чтобы быть на одном уровне. Чтобы смотреть ей в глаза.

— Позволь мне это сделать. Позволь спасти тебя. Хоть в этом… я не хочу ошибиться.

Мири

Я сижу на холодном полу, вжавшись спиной в диван, и не могу оторвать от него взгляда. Он стоит на коленях. Владыка Тьмы. Повелитель теней, который мог бы смешать этот город с пылью одним движением руки. А сейчас он смотрит на меня с таким отчаянием, с такой незащищённостью, что мой гнев даёт первую трещину.

Прости.

Это слово висит в воздухе, между нами, хрупкое, почти невесомое, и от этого такое громкое. Оно не вяжется с его образом. Оно принадлежит обычным, слабым людям. Таким, какой я была когда-то.

Он говорит дальше, и каждое его слово пробивается словно камень, брошенный в стеклянную стену, что я выстроила внутри. Он говорит о слепоте, о долге, о мести. Он называет вещи своими именами: инструмент, ключ, оружие. И в этом нет больше манипуляции. Это горькая, унизительная правда, которую он наконец признал.

Но самое страшное – это его последние слова. Предупреждение. Они забрали мою мать.

В груди что-то обрывается, и мир на секунду уплывает. Мама. Моя тихая, испуганная мама, которая всю жизнь пряталась от правды. Они пришли за ней. Из-за меня. Из-за силы, которую он во мне разбудил.

И он, мой мучитель и тюремщик, стоит здесь и предлагает свою помощь. Не как Владыка, а как… кто? Союзник?

Я поднимаюсь. Ноги подкашиваются, но я выпрямляюсь. Подхожу к нему. В нём читается готовность принять любой мой приговор. Будь то удар, проклятие или изгнание.

Вместо этого я поднимаю руку и медленно, почти нерешительно, касаюсь его щеки. Кожа под пальцами холодная, но живая. Он вздрагивает, будто от ожога. Его веки смыкаются на секунду, и он с силой выдыхает, будто только сейчас позволил себе впустить в лёгкие кислород.

Лёд внутри тает, сменяясь тяжёлой, изматывающей жалостью. Не к нему. К нам обоим.

— Останься, — кое-как выговариваю я сквозь сдерживаемые слёзы.

Его рука накрывает мою, прижимает её к своей щеке крепче. Это похоже на жест утопающего, ухватившегося за соломинку.

Мы сидим на том же диване, в полумраке гостиной. Между нами больше нет дистанции. Наши бёдра соприкасаются, и от этого простого прикосновения по коже бегут мурашки.

— Я боялся, — начинает он, и его голос, всегда такой уверенный, теперь тихий и разбитый. Он смотрит не на меня, а в стену, словно разговаривает сам с собой. — Не провала. Не смерти. Я боялся пустоты, которая останется после. Ты была… непредсказуемой переменной. Проникла в каждую щель в моей броне. Твоё упрямство, твоя ярость… они не вписывались в расчёты. Ты сломала не только мой план. Ты сломала меня. И я не знаю, кто я теперь без этой цели.

Я слушаю и понимаю, что он говорит то, что я сама боялась признать.

— Ты был единственным, — шепчу, заставляя себя быть честной. Сейчас, в этой тишине, ложь кажется самым страшным преступлением. — Кто видел меня не удобной, не слабой. Не той, кем я старалась казаться для всех. Ты видел мою ярость. И ты… ты разбудил во мне это. Эту… тьму. Эту силу. Я боюсь её. Боюсь того, что могу сделать. Но… — делаю глубокий вдох, — она часть меня. И ты тоже. Как бы я ни старалась это отрицать.