Книга Милфа для генерала дракона, страница 39 – Кристина Юраш

Я перевёл взгляд на циферблат.

Одиннадцать минут.

Лишняя минута.

Подарок, о котором не просили. И которого я не собирался делать.

Я закрыл крышку часов. Резко. Так, что металл звякнул о металл, и в детской стало тише, чем было до этого.

Маркиза уже шла к двери. Медленно, осторожно, как боятся разбудить то, что только что было счастливым. Она не оглядывалась. Она не видела, как я стою в дверях, сжимая в руке часы, которые предали меня. Которые показали то, чего я не хотел видеть.

Одиннадцать минут.

Я мог сказать, что это ошибка. Что механизм сбился. Что я не заметил.

Но я заметил. Я всегда четко рассчитываю время, ведь на войне время — это самый ценный ресурс.

Я заметил эту минуту. Я позволил ей случиться. Я — Лагерт Моравиа, человек, который никогда не давал никому ничего сверх того, что было обещано, — дал ей эту минуту. Просто так. Без причины. Без выгоды.

Сама мысль об этом меня возмущала.

Потому что если я мог дать ей минуту, которую не должен был давать, значит, я доверил ей ребенка на одну лишнюю минуту.

Нет. В будущем таких поблажек не будет. Достаточно того, что она живет в этом доме и видится с моим сыном.

Я вышел из детской. Закрыл за собой дверь. Старая привычка закрывать дверь с размаху прошла с момента рождения сына. Теперь все двери в доме закрываются бесшумно и плавно.

В коридоре было пусто. Где-то далеко, внизу, тикали часы — те, каминные, большие, с боем. Они отсчитывали время правильно. Без лишних минут. Без подарков. Без милости.

Я пошёл к себе. В кабинет. Где меня ждали карты, донесения и схемы вражеских укреплений. Где я смогу снова стать тем, кем был до этого дня. Тем, кто не даёт лишних минут. Тем, кто не дает поблажек врагам.

Я шёл по коридору, и мои сапоги не издавали ни звука. Я всегда ходил бесшумно, чтобы не будить беспокойного сына, который плакал постоянно, редко замолкая.

Утро началось с писем.

Джонатан привёз их затемно, когда небо ещё висело над поместьем тяжёлой, мокрой пеленой. Красивая коробочка оказалась неестественно лёгкой для своего размера. Внутри — пачка, туго перевязанная выцветшей голубой лентой, когда-то шёлковой, теперь истёртой в бахрому. Я долго смотрела на знакомые петли почерка, прежде чем пальцы коснулись узла.

Шёлк скользнул по коже, как холодное дыхание.

Пальцы дрожали от страха. Словно стоило разорвать эту ленту — и я окончательно похороню дочь. Или, наоборот, верну её. Но только на бумаге. Я не знала, готова ли я к этой боли? Вернуть ее на несколько минут, чтобы потом снова осознать, что ее больше нет. Нет, конечно, не готова. Но я должна выяснить правду.

Первые строки ударили в солнечное сплетение.

«Мамочка...»

Я улыбнулась. Слёзы выступили сразу, горячие и солёные, размывая чёрные чернила. Именно так она обращалась ко мне с детства. Когда сдирала коленки на брусчатке. Когда пряталась за складками моего платья во время грозы, вжимаясь мокрым носом в бархат. Когда впервые уехала из дома на день и прислала открытку с нарисованным кривым сердцем.

Я читала. Бумага шуршала, воскрешая воспоминания. Я смеялась сквозь сжатые зубы, когда она описывала, как генерал Моравиа случайно наступил на подол ее платья во время танца. Плакала, когда жаловалась на тоску по дому. Иногда прижимала листы к лицу, вдыхая пустоту. Бумага пахла пылью, чернилами и ничем. Её духи, которые мы вместе выбирали, фиалка и сандал, давно выветрились.