Книга Милфа для генерала дракона, страница 71 – Кристина Юраш

— Ничего.

— У вас лицо человека, которому есть что сказать, — бросил я, понимая, что разговор об этой женщине затянулся.

— Я всего лишь рад, что ваша светлость заметили, что маркиза бледнеет после еды.

Я медленно повернулся к нему.

Тишина стала острой. Я посмотрел на дворецкого. На его безупречную ливрею, на седые виски, на руки, которые сорок лет подавали блюда, принимали приказы и хранили тайны. Грейвс поклонился. Ровно настолько, чтобы извинение прозвучало без слов, но недостаточно низко, чтобы выглядеть виноватым.

— Исполняйте, — сказал я.

— Да, ваша светлость.

Он уже собирался выйти, когда я добавил:

— И ещё.

Грейвс остановился. Повернулся. Ждал.

— Она будет спрашивать про ребенка. Так вот. Передайте ей, что завтра утром маркиза увидит ребёнка.

Пауза была короткой. Но я её услышал. Она прозвучала в тишине комнаты, как вдох перед прыжком.

— В вашем присутствии, полагаю? — уточнил он.

Я посмотрел на пустую колыбель. В моём присутствии. Разумеется. Так безопаснее. Так разумнее. Так я смогу следить, чтобы она не сделала ничего безрассудного. Например, не решила, что ребёнка можно завернуть в шаль и увезти прямо из детской.

И если в этом решении было что-то ещё — что-то, что шептало мне, что я хочу увидеть её лицо, когда она снова возьмёт его на руки, — это не имело значения.

— Только в моём присутствии, — твёрдо сказал я.

— Как прикажете.

Грейвс снова поклонился.

— И карету с газона уберите, — добавил я, глядя в окно.

Дворецкий замер. Я почувствовал, как в комнате изменилось давление воздуха, словно кто-то невидимый задержал дыхание.

— Простите? — дёрнул головой старик.

— Я сказал: карету маркизы убрать, — произнёс я, указывая на подъезды к дому.

— Маркиза может быть против, — дворецкий поспешил к окну, где на газоне под дождём стояла распряжённая карета.

— Маркизу не спрашивать.

— Да, ваша светлость.

— Но аккуратно. Без шума. И не так, будто мы одержали победу. Просто тихонько убрать ее, починить, если нужно…

Грейвс поднял глаза. Вот теперь он был удивлён по-настоящему. Я сам услышал, как прозвучали мои слова. Будто речь шла не о карете, а о знамени противника, которое нельзя топтать после капитуляции. Хотя она не капитулировала. Ни разу. Она просто прорвалась. В мой дом. В мою детскую. В мою ошибку. И заставила меня посмотреть туда, куда я не смотрел.

— Карету поставить у бокового входа, — продолжил я уже суше, стараясь вернуть голосу привычную сталь. — Если маркиза пожелает уехать, пусть пользуется ею. Если не пожелает — пусть стоит там.

— Но, господин, карета без лошадей. Насколько мне известно, она отдала их кучеру и велела отправить домой, — заметил дворецкий, вглядываясь в улицу.

Я посмотрел на него.

— У нас что? Лошади кончились?

— Нет, ваша светлость.

— Значит, запрягите наших лошадей в ее карету. Пусть стоит.

— Да, ваша светлость.

Грейвс вышел. Дверь закрылась за ним мягко, без звука, и я снова остался один.

Снаружи двор был тёмным и мокрым. Фонари дрожали в лужах, их свет разбивался на жёлтые осколки. Та самая карета всё ещё стояла поперёк газона, нелепая, упрямая, победоносная в своей безобразной неподвижности. Чёрная коробка на зелёном фоне.

Я смотрел на неё и думал, что любой мой офицер за такую самовольную блокаду получил бы наказание. Любой подчинённый — взыскание. Любой враг — ответный удар.