Книга Милфа для генерала дракона, страница 98 – Кристина Юраш

— Что с вами?

Его голос стал тише. Ближе.

— Приступ... — выдавила я сквозь зубы, стараясь не закричать.

— Какой ещё приступ?

— Такое... бывает... иногда... — Каждый вдох отдавался раскалённой иглой где-то глубоко под рёбрами, заставляя мышцы спазмироваться. — Отголосок старой магии яда… Доктор так… сказал…

Он резко остановился возле моей комнаты. Дверь распахнулась сама собой — Грейвс, видимо, ждал именно этого момента или просто обладал даром появляться там, где его присутствие необходимо.

— Доктора Эмиха. Сейчас же!

Приказ прозвучал тихо, но в нём было столько абсолютной власти, что дворецкий исчез мгновенно, даже не задав вопросов.

— Не надо... — прошептала я, цепляясь за лацкан его мундира. Пальцы были ледяными, дрожащими. — Он скажет... что приступ... Посидит... Поговорит... Ничего нового… Этот приступ… Его никак нельзя… убрать…

— А если всё-таки нет? — В его вопросе не было сомнения. Только глухая, тяжёлая уверенность.

Я устало прикрыла глаза. Темнота за веками пульсировала красным.

— Мне просто... нужно... полежать... Несколько часов... И всё пройдёт… Пережить…

Он ничего не ответил. Только ещё крепче прижал меня к себе. Его рука, широкая и горячая, легла мне под спину, поддерживая, оберегая от каждого толчка шагов.

И почему-то именно в этот момент, когда боль разрывала меня на части, когда я была слабее младенца, которого только что держала на руках, мне впервые стало спокойно.

Не потому что боль ушла. Она никуда не делась.

А потому что рядом был тот, кто не спрашивал «почему».

Кто не говорил «терпи».

Кто просто нёс меня через этот ад, принимая мою слабость как факт, не требующий оправданий. Как будто моя боль была такой же частью его мира, как и его собственная.

Он опустил меня на кровать не как опускают обычно, чтобы сбросить ношу с себя, а как нечто хрупкое, бесценное.

Подушка приняла голову. Прохладная простыня коснулась щёк. Но он не ушёл. Стоял рядом, нависая тёмной тенью, и смотрел на меня так, будто мог силой воли остановить эту боль.

— Дыши, — тихо сказал он. Не приказ. Просьба. Мольба.

И я дышала. Сквозь жар. Сквозь слёзы. Сквозь страх.

— Ты могла бы предупредить! — прорычал он.

Голос сорвался на низкую, вибрирующую ноту, от которой задрожало стекло в окне. Воздух в комнате мгновенно накалился, пахнущий озоном и раскалённым металлом.

— Я... же не уронила... ребёнка... — простонала я, стискивая зубы. Тело всё ещё дрожало мелкой, противной дрожью, а в висках пульсировала тупая боль. Я лежала на кровати, чувствуя, как простыни и платье липнут к холодной, вспотевшей коже.

— Да дело не в ребёнке!

Я с трудом приоткрыла глаза. Он стоял возле кровати, и впервые за всё время нашего знакомства его безупречная, ледяная выдержка дала глубокую, страшную трещину. Пальцы были сжаты в кулаки так сильно, что побелели костяшки, а кожа на предплечьях местами пошла мелкой, тёмной рябью — чешуя. Он даже не замечал этого.

— Дело совсем не в ребёнке, — повторил он, и в его тоне было столько подавленной, первобытной ярости, что мне захотелось вжаться в матрас.

Я смотрела на него, пытаясь сквозь пелену слабости понять, что происходит.

— Тогда... в чём? — выдохнула я.

Он молчал. Долго. Слишком долго. Грудь его тяжело вздымалась, а в серых глазах плескался такой шторм, что я невольно отвела взгляд. Будто он сам спорил с собой.