Книга Облик неизбежности, страница 156 – Виктория Павлова

— Знаешь что, позвоню-ка я, пожалуй, мисс Митчелл. Надо попрощаться по-человечески. Не возражаешь? — он словно ожидал бурных протестов.

— Не стоит прощаться. Пусть останется надежда, что вы еще увидитесь.

Слова вырвались сами, я не успела их остановить. Папа задумчиво застыл в раздумьях, а потом улыбнулся.

— Да, пожалуй, в этом есть смысл. Тогда просто попрошу прощения.

Он потянулся к мобильнику на столе, а я встала.

Вот и все. Последнюю песчинку времени смел ураган.

У двери я обернулась. Отец тревожно смотрел мне вслед. Я уже видела такое выражение на его лице. Каждый раз, когда он не понимал меня, он смотрел именно так. Если его сейчас обнять, то наверняка меня накроет смущенной благодарностью и трепетной тоской. Снова закружится голова от того, что папа не может определиться со своими чувствами. Но я знала, что под всеми его сомнениями и задетой гордостью живет любовь, и если можно было бы навсегда остаться в этом мгновении, застыть бабочками в янтаре, ощущая его любовь и признательность, то я бы осталась.

Но отрекшийся от престола герцог Шон Рейнер не оставил мне такой возможности.

Я посмотрела на него в последний раз и вышла, следуя своему же совету — не прощаться.

В коридоре я огляделась. Аскетичное, но элегантное напольное покрытие из сизаля. Бежевая циновка тянулась от входа до лестницы, и выше до второго этажа. На стенах не было фотографий. Шону Рейнеру некого было помещать в рамки, много лет он жил один. Около входа в кабинет стояла мраморная фигура Будды Шакьямуни, и его одухотворенный лик уже год вдохновлял меня, когда я заходила в дом. На стене напротив кабинета скромно висела картина Ньюэлла Конверса Уайета «Дуэль». Двое хладнокровных мужчин направляли друг на друга карабины. Забавная ирония.

Из кабинета не доносилось звуков, словно папа сидел за столом, тоже прислушиваясь к тишине. Через пару минут раздался его приглушенный голос. Он звонил мисс Митчелл. Я не разбирала слов, но различала интонации — немного напряженные вначале и более свободные потом. Возможно, без меня у них появится шанс. Может быть, не сразу, но надежда слишком живучая и неистребимая чертовка и почему-то всегда выходит победительницей.

Папе нужно кого-то любить, кого-то более подходящего, чем я.

Я успела полюбить этот город: мосты над Уилламетт и Колумбией, вид на вулкан, Японский сад и бобровую ферму, канатную дорогу и фестиваль роз, и даже дожди полгода кряду. Портленд стал моим первым домом, но не смог удержать. Передо мной снова лежали дороги, словно проклятие, обрекающее на вечные скитания. И свой багаж — янтарные бусы из воспоминаний и неистребимое желание бежать — будет несложно захватить с собой.

Поднимаясь по лестнице, я задержала пальцы на гладких и прохладных перилах, вдохнула полной грудью запах дома. Дом пах жасмином и одиночеством. Мое недолгое присутствие ничего не изменило. Я словно сон для этого дома, как и он — всего лишь сновидение. Чувствуя себя незваным гостем, я зашла в свою комнату и закрыла дверь.

Часы тикали, отбивая бессмысленные секунды. Шон запустил в них бутылкой. Стекло циферблата разлетелось по кабинету, стрелки перекосились, и часы замолкли. Шон искренне надеялся, что кукушка тоже сдохла. За последние три часа она надоела до жути, особенно отбивая полдень.