Книга Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов, страница 64 – Ли Ан

— Томас! — Хватаю за плечи, трясу. Рубашка под пальцами — хоть выжимай. — Проснись!

Глаза распахиваются. Дикие. Чужие. Зрачки на пол-лица.

И металл падает.

Всё разом. Звон, грохот, стук. Гвозди дождём на пол — дробный перестук, как горох из банки. Ножик втыкается в половицу рядом с моей босой ногой. Сантиметр левее — и без пальца.

— Я… что я… — Голос сиплый, чужой.

— Кошмар?

Кивает — убираю мокрую прядь с его лба. Волосы слиплись, пахнут кислым. Страхом пахнут. Я этот запах знаю — на кухне так пахнет, когда стажёр первый раз обжигается и понимает, что ожог серьёзный.

— Барон пришёл. — Томас всё ещё дрожит. Зубы стучат. — С солдатами. Много. В чёрных плащах. И они забирали. Всех. По одному. Грета кричала, звала меня. А я не мог… руки как ватные… металл не слушался…

— Это сон. — Притягиваю его к себе. Пятнадцать лет, почти с меня ростом, а сейчас — как маленький. Потерянный. — Мы здесь. Все здесь.

Тео на соседней кровати. Сидит, колени к груди, смотрит на брата.

— У меня тоже, — тихо. — Про огонь. Библиотека горела. Книги кричали.

Книги. Кричали.

Господи.

* * *

На кухне собираемся медленно. Будто по воде идём — каждый шаг с усилием. Растапливаю печь на автомате. Щепка. Береста. Искра. Первый огонёк — робкий, сонный. Даже огонь сегодня не хочет просыпаться.

Вода для каши. Нож в хлеб — вчерашний, чуть зачерствел, режется с хрустом. Привычные движения. За них можно спрятаться, как за ширму.

Дети приходят. По одному, по двое. Тихие. Тесса не прыгает — сидит, уставилась в пустую миску, будто там ответы на все вопросы. Лили прижалась к Марте так, что не разлепить. Малыши сцепились пальцами — костяшки белые.

— У всех плохие сны?

Кивают. Восемь голов. Молча.

Едим. Каша стынет, покрывается плёнкой — противной, морщинистой. Хлеб крошится — никто не замечает. Страж у порога лежит тихо. Даже он сегодня не такой.

БАМ-БАМ-БАМ!

Все подскакивают. Кружка из пальцев Тео — на стол, молоко лужей, на пол капает.

— Открою. — Томас встаёт. Тяжело, будто мешок на плечах.

Отец Бенедикт. Слезает с осла, кряхтит, за поясницу держится. С ним трое стариков из деревни — лица знакомые, морщины как трещины в сухой земле. В руках корзины, свёртки. Пахнет от них хлебом и сеном. И ещё чем-то. Тревогой?

— Госпожа Клара. — Кланяется. Руки дрожат — вижу. — Документы принёс. И новости.

Сажаю за стол. Марта — молоко, Роза — хлеб. Руки заняты — легче.

— Плохие?

— Всякие. — Отпивает, в бороде белые капли. — Плохие: нужна подпись епископа. Он в столице. Два дня туда, два обратно.

Четыре дня. Которых нет.

— Хорошие — деревня за вас.

Вилли-мельник кивает. Борода белая от муки, когда говорит — пыль летит:

— Помним добро. Госпожа Маргарет деревню от мора спасла — бабка рассказывала. Вы как она. Розы в октябре, вода светится. Замок признал — и мы признаём.

Корзины на стол. Хлеб — тёплый ещё, корка хрустит, пар идёт. Яйца в соломе — крупные, коричневые, как шоколадные конфеты. Мёд — густой, тягучий, янтарный. Огурцы в мутном рассоле. И курица. Чёрная. Живая. Квохчет возмущённо, глаза жёлтые, злые.

— Для защиты, — объясняет беззубый старик. — Чёрная курица беду отводит. Прабабка говорила.

Тесса тянет руку — погладить.

Курица клюёт. Быстро, зло. Точно в палец.

— Ай! Вредина!

— Защитная, — старик почти улыбается. — На чужих злая, к своим добрая. Прикормите — ваша будет. Насмерть.