Книга Развод. Из Норвегии с любовью, страница 8 – Николь До

Они стояли близко. Очень близко. Её губы у его уха. Его руки на её талии.

Она поцеловала его. Я видела. Видела, как её губы коснулись его щеки или губ — я не разобрала, всё расплывалось. Снег летел, слёзы текли, и теперь я не уверена ни в чём. Кроме одного: он не оттолкнул. Он обнял её в ответ.

Почему?

В институте полно женщин. Я всегда это знала. Всегда говорила себе, что это работа, что Эспен не такой, что я доверяю ему. Доверяла. До сегодняшнего вечера.

А сегодня...

Ещё те девушки за спиной. Их шёпот. Их смешки. «Горячий в постели». Они говорили о нём. Они назвали меня. «Русская». Сказали, что у меня лицо обиженной собаки. Это не может быть совпадением. Не может.

Я открываю глаза и поворачиваю голову. На тумбочке стоит фотография в деревянной рамке. Наша свадебная.

Я в белом платье, с венком из полевых цветов в волосах. Эспен в тёмно-синем костюме, сжимает мою руку, смотрит на меня так, будто я — всё солнце, какое только может быть в этом мире.

Я смотрю на эту фотографию, и внутри что-то обрывается.

Снова.

Потому что теперь я смотрю на его улыбку и думаю: ты уже знал тогда, что будешь изменять? Или это случилось потом? После рождения Эммы? После Лив? Когда я перестала быть той девчонкой, за которой ты со смехом бегал по набережной?

Боль накатывает волной. Я больше не плачу. Слёз больше нет. Есть только пустота и вопрос, который разрывает изнутри: что делать?

Жить с предателем я не смогу. Это точно. Я не из тех, кто закрывает глаза, делает вид, что ничего не случилось. Моя мать так делала. Я помню эти ночи, эти слёзы, эти невысказанные слова за ужином. Я поклялась себе, что никогда.

Значит — уехать. Забрать девочек. Вернуться в Москву. Начать сначала.

Но девочки... девочки не захотят. Они обожают папу. Для них он — идеал. Справедливый, заботливый, любящий. Он никогда не повышал на них голос. Он водил их в школу каждое утро. Он рассказывал им про китов и про то, как важно заботиться о море. Они не поверят мне. Они выберут его.

Я останусь одна.

Я смотрю на фотографию, и в голове прокручиваются варианты. Билеты. Документы. Школа. Мамина квартира. Всё это такое далёкое, такое невозможное.

И в этот момент я слышу звук ключа в замке входной двери.

Щелчок. Скрип. Шаги в прихожей.

— Папа! — визг Лив.

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться с утроенной силой.

— Девочки! — его голос. Спокойный, низкий, чуть хрипловатый. Такой знакомый. Такой родной. — Вы ещё не спите?

— Ждали тебя! — Эмма. В её голосе слышу облегчение. — Ты где был? Мама пришла одна, сказала, что ты задерживаешься.

— Я искал её, — он говорит ровно. Слишком ровно. Я знаю этот тон — он берёт себя в руки. — Значит, она уже дома?

— Да, в спальне, — Лив. — Она сказала, у неё аллергия. Глаза красные.

Пауза.

— Я понял, — говорит он. — Идите спать. Я зайду к вам позже.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Шаги девочек. Стук двери. Тишина.

А потом — шаги в коридоре. Медленные, тяжёлые. Я знаю каждую поступь, каждый скрип половицы. Вот он проходит мимо комнаты девочек. Вот останавливается у ванной — наверное, смотрит на себя в зеркало. Вот идёт дальше.

К нашей спальне. Ручка двери поворачивается. Дверь открывается.

И на пороге стоит Эспен.

Свет из коридора падает на его лицо. Волосы растрёпаны. Снег растаял, превратился в капли, стекает по вискам. На щеках румянец от холода. А его глаза сейчас тёмные, мрачные, настороженные.