Книга Чёрная Роза. Кавказский брак, страница 25 – Лика П.

Тогда он решил доказать ей свои намерения по-взрослому и поговорил с матерью и тёткой. Но и те получили от Хамаевых жёсткий отказ, как и от самой Розы.

Мансур был раздавлен: он искренне влюбился в Розу, а она его в грубой форме отшила, как рассказали ему мать и тётка. А они всё рассказали, да ещё и приукрасили.

Он встретил её снова случайно и задал вопрос, который его мучил:

— Почему ты мне отказала? — спросил он прямо, глядя ей в глаза. — Считаешь меня неподходящей партией? Или я для тебя недостаточно хорош? — внутри него разгоралось пламя, но он сдерживал гнев.

Роза подняла взгляд — медленный, безразличный. Только усталость, смешанная с раздражением, что копилось в ней после их встреч.

— А тебе не понятно разве? Ты мне надоел, Мансур. Твои ухаживания — ни к чему. Ты мне не нравишься, вот и всё. И такого, как ты, мужа я себе не хочу и никогда бы не пожелала.

Слова больно ударили по нему: он ожидал сопротивления, но не такого — не от этой девушки, что в его воображении цвела, как нежный цветок в саду, хрупкий и манящий. Лицо его застыло, глаза прищурились — эго в нём взыграло.

— А какого видишь? — вырвалось у него с вызовом, он решил идти до конца.

Она грациозно убрала локон с лица и, посмотрев ему в глаза, решила поставить на место раз и навсегда.

— У меня муж будет богатый и бизнесмен, а не такой, как ты.

— Меня тоже уважают, — не сдавался Мансур, глядя на неё тяжёлым взглядом.

— И кто же? Такие же спортсмены, как и ты? — приподняла она брови в вопросе.

— А чем плохо? — сощурил он глаза.

— Да от тебя всегда потом воняет за километр… тебя как не встретишь — ты всегда в спортивной форме и со спортивной сумкой, — она окинула его взглядом, — даже сейчас. Нет… ты не мой вариант, я не люблю спортсменов. Не ходи за мной больше. Никогда. Найди себе другую, — сказала она и, не медля больше ни секунды, обошла его и ушла.

У Мансура потемнело в глазах, он не мог поверить, что это прозвучало из её уст, а в ушах ещё долго отдавалась колкая фраза: «От тебя всегда потом воняет».

Он, тот, кто был готов дать ей весь мир, — вдруг стал для неё вонючим спортсменом…

Роза проснулась от луча солнца, который пробрался сквозь тонкие шторы и заиграл бликами в её глазах, отбрасывая тени от ветвей деревьев за окном. Они настойчиво пробуждали её, словно мягкие, но упрямые пальцы. Тело ныло — сладко, но утомлённо, — каждый мускул ещё хранил в себе воспоминания о вчерашней ночи, которая обрушилась на неё подобно урагану, внезапному и неумолимому, без всякого предупреждения. Она моргнула несколько раз, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна, и инстинктивно потянулась рукой в сторону — туда, где, по её ожиданию, должен был лежать Мансур, тёплый и такой далёкий, нелюбимый. Но рука встретила пустоту. Только смятая и ещё хранящая тепло простыня, измятая в беспорядке. «Уже ушёл... и хорошо, наверное», — пробормотала она тихо, с лёгкой горечью в голосе. Роза медленно села в постели, подтянув одеяло к груди, словно пытаясь укрыться от внезапной уязвимости, и оглядела комнату: в ней царила глубокая тишина, воздух всё ещё был пропитан их общим запахом — мускусным, тяжёлым, таким интимным, как эхо той брачной ночи, что только что миновала.

Она закрыла глаза, и слёзы — солёные, усталые от пережитого — защекотали веки, готовые вот-вот скатиться по щекам. «Аллах...» — прошептала она тихо, почти беззвучно, как молитву, которая слетает с губ в момент самой глубокой слабости, когда слова становятся единственной опорой. И в тот же миг на Розу разом накатили воспоминания о прошлой ночи. Они хлынули, будто мощная волна, накрывая с головой, не давая ни вздохнуть, ни отстраниться: эта первая брачная ночь, которая должна была быть нежной и трепетной, как те ночи, что были у неё с ныне покойным мужем Саидом, полные заботы и тихой любви, а вместо этого обернулась... Мансур... Он был неумолим, как сама судьба. Его руки были повсюду — сильные, требовательные, не знающие сомнений, — а тело двигалось с такой первобытной силой, вбиваясь в неё снова и снова, настолько глубоко и ритмично, что Роза задыхалась от каждого толчка, чувствуя, как мир сужается до их двоих.