Книга Чёрная Роза. Кавказский брак, страница 53 – Лика П.

Она резко перебила его, округлив глаза, хотя правый и был сильно заплывшим, припухшим от удара. Голос её сорвался, полный боли и отчаяния:

— Нет! Что ты! В этом нет твоей вины! Со мной в последний год так часто поступали… даже дети… А Диляра — она уже не в первый раз. Я просто не могу… не получается дать отпор. И она ещё беременная! Такой грех на душу брать… Меня будто что-то тормозит внутри. Я хочу… очень хочу ударить её так, чтобы она почувствовала хоть малую часть того, что чувствую я!

Слова хлынули потоком — её прорвало! Она жестикулировала руками, не в силах сдержать эмоции. Вырвавшись наконец наружу, они переполняли её через край. Роза даже не заметила, как Мансур съехал на обочину, припарковал машину в тихом, безлюдном переулке и повернулся к ней всем телом. Он смотрел немигающим взглядом — терпеливо, глубоко, впитывая каждое слово, каждую слезу, что катилась по её щеке, оставляя мокрый след.

— Я говорила… говорила маме: почему папа не скажет ни слова, не прогонит этих мальчишек, которые обзывают меня ведьмой и кидают вслед камнями? Но мама закрыла мне рот и сказала: «Ты разгневала людей, вокруг тебя одни трупы…» А я… я же ни в чём не виновата! — Её пальцы, которыми она жестикулировала, стали заметно дрожать, выдавая крайнюю степень нервозности. — Я просто хотела быть счастливой, просто жила своей жизнью, хотела детей… Но вместо этого раз в неделю смывала надпись «ведьма» с наших ворот. — Плач Розы перешёл в настоящие рыдания, сотрясающие всё тело. — Старики плюются мне вслед, чураются, переходят на другую сторону улицы, едва завидев меня. А Диля… она ведь была моей лучшей подругой! Мы делили секреты, мечты, смех… И она же оказалась самой злостной из всех — моя лучшая подруга. Как оказалось с её слов, она меня всегда ненавидела, а я… я такая дура, ничего не замечала…

На последних словах энергия её будто иссякла полностью — голос сорвался на хриплый, едва слышный шёпот, плечи поникли, и голова безвольно упала на грудь. Рыдания постепенно стихли, но беззвучные слёзы продолжали катиться по щекам одна за другой.

Мансур молчал секунду-другую, только дыхание его стало заметно тяжелее, глубже. Потом он склонился к ней, одной рукой подцепил под колени, другой — под спину и осторожно, бережно перетащил её к себе на колени. Она оказалась прижатой к его груди — тёплой, сильной, такой надёжной. Он обнял её крепко, но в то же время нежно, аккуратно обходя повязку на голове, и уткнулся носом в её волосы, вдыхая знакомый запах.

— Прости меня… я столько всего наговорила, — прошептала она ему в район шеи, голос дрожал от стыда и одновременно от немого облегчения.

Мансур слегка отстранился, достал из кармана чистый носовой платок и начал бережно вытирать её слёзы — медленно, нежно, словно она была самым драгоценным, что у него есть.

— Тебе не за что извиняться. Ты всё правильно сделала, что рассказала мне, — сказал он тихо, но твёрдо, и в голосе его звучала такая глубина, такая искренняя боль за неё. — Многим людям проще добить упавшего, чем протянуть руку помощи. Это стадное чувство, к сожалению, живёт в людях испокон веков.

Он помолчал немного, продолжая аккуратно вытирать слёзы, что всё ещё катились по её лицу.

— Никогда больше не называй подругой Диляру. Я — единственный твой друг, брат и родственник. Я уже говорил и повторю ещё раз: мы уедем отсюда. Скоро. Очень скоро.