Книга Девочка с фермы и мажор, страница 24 – Елена Твардовская

— Я не предлагаю продавать. Я предлагаю подумать. У нас почти нет денег, дедуль. Счета за полгода мы не оплатили. Корма хватит ещё на месяц, а потом…

— Потом что-нибудь придумаем, — отрезал дедушка. — Всегда что-нибудь придумывали.

— Но…

— Ева, — он поднял руку, останавливая её. — Я понимаю, ты хочешь как лучше. Ты видишь цифры, ты считаешь, ты волнуешься. Но этот клуб — это наша семья.

Он замолчал, и в тишине стало слышно, как за окном ветер шевелит листву, как где-то далеко лает собака, как Кузьма, который всё это время сидел неподвижно, переводит взгляд с дедушки на Еву и обратно.

— Мы строили этот клуб вместе с вашей бабушкой, — сказал дедушка, и его голос стал тише, мягче, обращённым куда-то внутрь, в те годы, когда она была жива. — Она любила лошадей с детства. Когда мы поженились, она сказала: «Давай заведём свою лошадь». Я тогда рассмеялся, сказал, что мы не в том положении. А она… она взяла и купила Графа. Тогда он был жеребёнком, маленьким, смешным. Она привела его на верёвке, сказала: «Вот, теперь у нас есть лошадь. А будет и клуб».

Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла и столько боли, что у Евы защемило сердце.

— Мы строили этот клуб двадцать лет, — продолжал дедушка. — Каждый денник, каждый забор, каждый стог сена — всё это руками. Она сама красила стойла, сама чистила, сама объезжала лошадей, учила вашу маму сидеть в седле. Я стал тренером и зарабатывал награды благодаря ей. Ваша мама стала чемпионкой благодаря ей. А когда она заболела, последнее, что она сказала: «Смотри за клубом. Не отдавай никому. Это наша жизнь». И я… я не могу. Понимаешь? Я не могу.

Ева смотрела на него и чувствовала, как стыд поднимается из груди, заливает шею, щёки, уши. Как она могла? Как она могла предлагать ему продать то, что он строил всю жизнь? То, где росла их мама? То, что бабушка завещала беречь?

— Прости, дедушка, — сказала она тихо. — Я не должна была.

— Ты сказала правду, — дедушка покачал головой. — Я и сам знаю, что дела плохи. Но я буду бороться. За каждую лошадь, за каждый клочок земли. Пока я жив, Смирнов не получит этот участок.

— И я буду бороться, — сказала Ева, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которую дедушка так ценил в ней. — Мы не отдадим клуб. Я обещаю.

Сёма, который всё это время сидел тише воды ниже травы, поднял голову.

— И я буду! — сказал он, и его голос звенел от решимости. — Я буду чистить денники, кормить лошадей, я всё буду делать! Мы не отдадим нашу землю!

Дедушка посмотрел на внуков, и что-то дрогнуло в его лице — что-то тёплое, живое, что Ева не видела уже много лет.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, бороться. А сейчас давайте ужинать, пока картошка не остыла.

Они доели ужин почти молча, но это молчание было другим — не тяжёлым, не давящим, а каким-то спокойным, объединяющим. Кузьма убрал со стола, Сёма пошёл мыть посуду (по собственному желанию, что случалось редко), а Ева вышла на крыльцо.

Вечер был тёплым, по-настоящему летним. Небо над головой уже потемнело, но не до черноты — в нём ещё оставалась синева, густая, бархатистая, в которой одна за другой загорались первые звёзды. Пахло сеном, мятой и ещё чем-то сладким, неуловимым — может быть, ночными цветами, которые бабушка когда-то посадила у крыльца.