Книга Вопреки твоим обидам, страница 46 – Дина Сдобберг

— Это в покупные буузы мясо в фарш пропускают. А дома, и так кстати правильно, мясо только рубят. Я слегка подмораживаю, режу на мелкие-мелкие кубики, а дальше уже вот, — показала она на доску перед собой. — В мясорубке мясо всё-таки давится. А так даже самый мелкий кусочек, хоть со спичечную головку, а всё равно, порублен и отбит.

Засада поджидала меня на лепке самих бууз. Таких аккуратных зажимов, как складочки на плиссированной юбке, у меня не выходило. Да и вообще, те буузы, что делала я, выходили какими-то кривоватыми. Но зато ни одна не развалилась, пока мы их готовили в специальной двойной кастрюле на пару.

— Невероятно вкусно, — выдохнула я.

— А домашнее и своими руками всегда вкуснее, — заверила меня мама Булада.

Потом мы пошли раскладывать бельё.

— Хозяйкина комната, — показала мне помещение Жаргалсайхан. — Не спальня, а такая откуда все дела веду.

Кровати здесь и правда не было. Зато был секретер, несколько пристенных комодов и полторы стены вместе с углом занимали шкафы до самого потолка. На одном из комодов на верху стоял горшок с цветком и лежала то ли салфетка, то ли платок.

Меня заинтересовала вышивка и большой резной и явно очень старый ключ, лежавший на ней. Вышивок, только оформленных в рамки, было ещё очень много. Они в два ряда занимали свободную стену над комодами и секретером.

— Это мамины работы, она очень любила вышивать. И меня научила. Но я её терпением не обладала, и в моих работах души не было, — с грустной улыбкой вспоминала Жаргалсайхан. — Я у родителей единственный ребёнок, но не первый. До меня было три мальчика. Но все и до года не доживали. Самый первый умер от пневмонии. Мама до конца жизни так и не поняла, где он мог так подстыть. Второй родился мёртвым, во время родов удушился пуповиной. А младший просто умер во сне через неделю после рождения. Синдром детской смертности. Моих родителей это горе сплотило так, что они вместе словно камень стали. Мама год носила траур по последнему ребёнку. А потом сняла платок с головы и повязала на сэргэ. А потом вдруг ещё одна беременность. Родители скрывали ото всех, а когда мама уже скрывать не могла, то перестала выходить из дома. Только в темноте отец водил её гулять. Рожала меня мама дома, роды принимала шаманка. Отец принёс из конюшни отмытую кормушку для лошадей, она и стала моей первой люлькой.

— И никому не сказали? — удивилась я.

— У меня даже имени до пяти лет не было, и нигде никаких записей обо мне. — Посмотрела на меня Жаргалсайхан. — Зло находит человека по имени. Значит, где-то тёмное что-то сказали. А нет имени и как искать? Родители меня звали красавицей и своим счастьем. Так и назвали, Красивое счастье. А потом, когда от мужа сюда вернулась, я жить не хотела, всё говорила какая же я красавица, какое счастье, если вот так... А потом увидела, как моя мама плачет. И так я разозлилась, слово очень злое о себе сказала, очень грязное, меня никто в жизни так не называл! И у мамы прощения просила. Этот платок я ей вышила, с пожеланием, чтобы он никогда ей не пригодился. Вот и лежит здесь, как память о ней, и напоминание мне.

— А ключ? — решила увести тему я.

— Это от юрты, — незаметно вытерла глаза и улыбнулась Жаргалсайхан. — А вот вторая вещь, сейчас... Вот оно. Держи, дарю.