Книга После развода. Осталась лишь ненависть, страница 106 – Алиса Верди

Ах, вот оно что…

— Ну… — я обхватываю руками плечи, — теперь хотя бы все понятно. А то я долго гадала, что сделала не так, — усмехаюсь я криво.

Горан резко поворачивается.

— Ты ничего не сделала "не так". Это я ошибся.

— Ошибся? — тихо говорю я. — Нет, ошибиться можно, выбрав не тот размер обуви. А ты просто сломал три жизни. И разрушил нашу семью.

Горан

Я остаюсь один на кухне.

Яна ушла в комнату к Никите, а я так и стою, опершись ладонями о столешницу. Не двигаюсь. Дышу тяжело, будто после бега. Хотя никуда не бежал.

Три жизни.

Она сказала это спокойно, без истерики. И от этого пробрало лишь сильнее.

Я прокручиваю в голове ее слова. По кругу, как заевшую пластинку.

Беременная. Одна. Без меня.

Зажмуриваюсь и представляю…

Как она вставала по утрам.

Как шла на работу с токсикозом.

Как ехала одна на УЗИ.

Как возвращалась в пустую квартиру.

И вдруг понимаю, что это только верхушка.

Самое безобидное.

Я думал, что оставил ей деньги.

Я был уверен, что она обеспечена ,что у нее есть подушка, что я хотя бы в этом не подвел.

Я даже ни разу не проверил, дошли ли эти деньги. Ни разу.

А она их не получила.

Это значит — она сидела беременная и не понимала, на что жить.

Я резко отталкиваюсь от столешницы, делаю шаг, потом еще. Не могу стоять.

У нее не было вот этого "если что — поеду к маме". Потому что у нее не было мамы.

У нее никого не было.

Без квартиры.

Без стабильной работы.

Без помощи.

С животом, который рос с каждым месяцем.

А я считал, что все устроено, что все под контролем, что я все продумал.

Какой же я самоуверенный придурок!

Я представляю ее в магазине. Как он берет упаковку детского питания. Смотрит на цену и считает на сколько дней хватит. Затем кладет обратно. Берет другую — дешевле.

Считает. Всегда считает.

Я вижу ее с телефоном в руке.

Сидит где-нибудь на кухне в съемной квартире. Пытается решить, кому можно позвонить.

А звонить некому.

Она даже поехала в Москву. Хотела мне сказать.

Господи…

Я тру лицо ладонями.

Воображение подсовывает картинку.

Как она стояла в офисе.

Как ей сказали, что меня нет.

Как она вышла на улицу и поняла, что я просто исчез.

Я сжимаю кулаки.

А потом она звонит моей матери.

И вот тут мне реально становится плохо.

Потому что я знаю, как мама умеет быть холодной.

Стискиваю челюсть так, что она начинает ныть.

Я буквально слышу голос Яны. Когда она волнуется, то говорит чуть быстрее и чуть тише.

Она просила.

Просила.

А ей сказали оставить меня в покое.

И я не был там, чтобы это услышать.

Меня не было.

Я хожу по кухне, как загнанный зверь.

— Твою ж мать… — вырывается сквозь зубы.

Она не просто осталась одна.

Она рожала одна.

Ехала в роддом одна, и никто ее не встретил, когда она выходила оттуда с ребенком на руках.

Подписывала документы одна.

Сжимала чужую холодную ручку кровати и думала — ну ничего, я справлюсь.

И справилась.

Без меня.

Сильная. Упрямая. Маленькая моя.

А я в это время…

Я работал.

Я строил.

Я страдал красиво.

Самое мерзкое — я ведь считал себя правым.

Я, мать его, считал себя благородным!

Благородным!!!

Ну а как же! Пожертвовал своим счастьем ради счастья любимой!

Господи, какой же идиот!

Я резко хватаю стакан со стола и швыряю его в раковину. Он разлетается на куски. Осколки звенят.

Мне плевать.