Книга После развода. Осталась лишь ненависть, страница 97 – Алиса Верди

— Ты какие любишь?

— Лего! Я очень люблю Лего! Я уже для пяти лет собираю, — с гордостью заявляет он, — хотя мне пока четыре.

Я застываю.

Горан медленно поднимает на меня взгляд.

Очень медленно.

— Четыре? — переспрашивает он спокойно. — Я думал три.

— Пфф!.. — фыркает Никита. — Какие три! Я большой! Ты что не видишь?

У меня еда в горле застревает, и я хватаю стакан, чтобы запить.

— Тебе, наверное, четыре в марте исполнится, да? Это совсем скоро, через три месяца, — тихо спрашивает Горан после паузы.

Никита смотрит на Горана с упреком.

— Нет. Мне четыре исполнилось в сентябре.

Тишина за столом становится густой. Я слышу, как где-то вдалеке тикают часы.

— Ты… уверен?

Никита снова фыркает.

— Думаешь, я не знаю, когда у меня день рождения? — и переводит взгляд на меня: — Мам, скажи ему.

Горан тоже перевод взгляд на меня:

— Да, Яна. Скажи мне.

Ну все, приплыли.

Я открываю рот.

И тут же понимаю, что не знаю, что сказать.

Горан смотрит на меня таким странным взглядом… не знаю… словно бы пустым. Вообще не понятно, что у него в голове.

Хотя, конечно, предположить можно.

И он ждет моего ответа.

Хотя я уверена, что он уже все понял — просто хочет услышать это от меня.

Я сглатываю.

— Да, — говорю я наконец, голос мой звучит глухо. — Никите четыре.

Тишина такая, что слышно, как Никита жует.

Он вообще не чувствует, что сейчас происходит за столом.

Горан медленно откидывается на спинку стула.

Не резко, не демонстративно, а просто… отклоняется назад, словно ему вдруг стало тесно.

— Яна, — говорит он ровно. — Ты сказала мне, что ему три.

Я киваю.

— Ну я… округлила, — и добавляю зачем-то. — Разница небольшая.

Вот это было лишнее.

Я понимаю это сразу же.

Он смотрит на меня так, будто я только что ляпнула что-то очень глупое.

— Для кого небольшая? — спрашивает он тихо.

Я опускаю взгляд в тарелку.

Так, ладно. Все уже.

Нет смысла больше рыпаться. Я не смогу выкрутиться, и я сама виновата.

Я набираю в грудь воздуха.

— Ладно, — выдыхаю я. — Ему четыре и он родился в сентябре. Дальше что?

Он молчит.

Долго.

Я вижу, как у него напрягается челюсть. Как пальцы медленно сжимаются на краю стола.

Он не злится.

Это хуже.

— Почему ты соврала? — наконец спрашивает он.

Я моргаю. А что, разве непонятно?

— Я не врала, — резко отвечаю я. — Я просто…

— Просто что? — перебивает он. — Сдвинула дату? На полгода?

Я молчу. Он правда не понимает?

— Зачем, Яна? — спрашивает он тише.

Его настойчивые вопросы ставят меня в тупик. Для меня ответ на поверхности, но, похоже, не для него.

Меня накрывает странным ощущением.

Похоже, что Горан ищет ответ совсем не там, где я его ждала.

И в этот момент Никита, до того сосредоточенно ковырявший вилкой еду, вдруг зевает — широко, громко, с чувством.

Я хватаюсь за это, как за спасательный круг.

— Ты, наверное, уже спать хочешь, — говорю слишком быстро. — Пойдем, почистим зубки, и я тебя уложу.

Я встаю, беру тарелку, стараясь не смотреть на Горана.

Нет, я понимаю, что от разговора никуда не уйти, но хочу хоть немного собраться с мыслями.

Чувствую на себе его взгляд.

Никита вылезает из-за стола.

— Ладно, пойдем.

Что странно, он даже не сопротивляется и не просит посмотреть мультики.

— Горан, спасибо за ужин, сейчас мы…

— Горан? — Никита поднимает на меня удивленный взгляд, а затем переводит его на Горана: — Тебя правда так зовут?