Книга Развод. Милый, ты зря мне изменял, страница 17 – Елена Аргунова

Бриллиант ложится в ложбинку между ключицами, сияя холодным, недостижимым блеском. Он застегивает застежку. Его пальцы касаются ее шеи. Долго. Слишком долго.

— Офигеть, — тянет Вася с круглыми глазами, — просто офигеть и не встать.

Пальцы скользят по холодным граням бриллианта. Твердый, острый, как ледяная слеза.

Вижу, как Аня сжимает вилку до побеления костяшек. Ее дыхание — поверхностное, свистящее через сжатые губы.

А рядом Римма. Сидит прямая, как аршин проглотила, но глаза... О, эти глаза! Темные щелочки ненависти, устремленные на камень у моей ключицы. Забавляет. Искренне забавляет.

Две дуры, возомнившие, что их дешевые уловки и юная плоть могут что-то значить против двадцати лет жизни, ума и... холодной ярости.

Георгий рядом. Его пальцы, только что застегивавшие колье, еще висят в воздухе у моей шеи. Прикосновение было мимолетным, но ощущение жирной гадливости осталось. Как от старой улитки.

Улыбаюсь ему, широко, сладко, играя в счастливую жену. Внутри — лед.

— Мамочка, — вдруг шепчет Василиса, прижимаясь ко мне плечом.

Ее голосок неестественно звонкий, слишком громкий для шепота. Глаза — огромные, темные, но не от восхищения. В них мечется что-то дикое. Страх? Нет. Ревность. Детская, бессильная ревность:

— Поцелуй папу.

Смотрю на нее.

Внимательно. Она знает. Черт возьми, она знает про Аню, про папину новую радость. Знает и боится, что если я сорвусь, если правда вырвется наружу, ее мир — этот дом, семья, папа — рассыплется в пыль.

Щемит сердце, но не жалостью. Гневом. К нему. К этой ситуации. К ее наивной вере, что молчание спасет.

— Наша мама просто обалдела от подарка, — Голос громкий, нарочито-веселый, фальшь режет слух. — Но я согласен, не хватает поцелуя? Мне придется инициативу проявлять!

Он нависает. Запах его древесного одеколона с перцем теперь смешан с чем-то... чужим. Духами Ани? Пальцы впиваются в мои плечи — жесткий, собственнический рывок. Тянет к себе. Я инстинктивно откидываю голову, но он сильнее. Его губы прилипают к моим.

Горячие, влажные. Настойчиво. Требовательно. И... язык. Противный, скользкий, лезет в рот! Я мычу, пытаюсь отстраниться, давясь от омерзения. Он держит. Секунду. Вечность. Наконец отпускает. Я резко отшатываюсь, прикрываю рот тыльной стороной ладони. Шок. Отвращение подкатывает к горлу кислой волной.

— Зоя, — говорит он громкой и решительно. Голос хрипловат. — Чтобы ни капли сомнения! Люблю тебя, как в первый день! Сильнее с каждым годом! С каждым днем!

Господи, какой же он тупой актер! Весь этот спектакль — ради Ани. Чтобы отвести от нее мои подозрения, успокоить и отвлечь от этой малолетней дуры.

Аня сидит, как истукан. Весь ее хрупкий "ангельский" образ треснул. Лицо белое, как скатерть. Глаза — огромные, черные дыры ненависти и ужаса. Она смотрит на Гошу, на меня, на это проклятое колье, пылающее у меня на шее. Ее пальцы судорожно сжимают край стола, костяшки белеют. Все ее тело мелко дрожит, будто под током. Она тяжело дышит, рот приоткрыт.

Гоша потирает переносицу, морщится. На его смуглой шее, чуть выше ворота рубашки, проступают розовые пятна — маленькие, но явные. Аллергия. Мой милый подарок начинает работать.

Я хорошенько потерла эти шикарные платиновые часы о грязного, пушистого кота у мусорных баков.