Книга Развод. Милый, ты зря мне изменял, страница 15 – Елена Аргунова

Начинаю злиться на папу, но вместе с этим не хочу, чтобы мама знала о его изменах. У нас же все было хорошо.

Слезы подкатываю к горлу. Прикусываю кончик языка.

Я не позволю папе бросить маму. Она же этого не переживет, она же с ним по любви, а не по расчету! Она же больше не сможет никого полюбить, а аня продолжит трепать ей нервы.

— Вася, — меня на крыльце встречает тетя Римма, — Аня там уже вовсю шустрит на кухне, а ты, что, маме не помогаешь?

— Да иду-иду уже, — отвечаю ласково.

Захожу в дом, и по лестнице спускается папа. Взгляд тяжелый и весь он очень напряжен.

— Васюш, иди маме помоги, — говорит он, а я вспоминаю его поцелуй с Аней.

Начинает подташнивать и хочется заплакать, но нельзя. Я испорчу маме праздник, а она его так ждала.

Я должна отвадить Аню от отца. От нашей семьи.

Папа должен разочароваться в Ане и вновь вспомнить, что у него есть наша мама. Добрая, милая и очень уютная.

— Да вот, — раздается скрипучий голос тети Риммы за спиной, — я ее тоже гоню к Зойке, а то пока там только моя Анька отдувается.

— Отдуваюсь! — долетает до меня голос Ани из гостиной.

Слышу, как она громко и недовольно топает ногами. Идет в холл, чтобы забрать меня с собой на кухню к маме.

Я должна напомнить ей, кто главная женщина в жизни моего папы

— Папа, — поднимаюсь к отцу. останавливаюсь на ступеньку ниже его. — Поднимаю взгляд. — а у меня тут вопрос… очень романтичный, — улыбаюсь, — вы с мамой вместе уже двадцать лет…

Аня выходит из гостиной, и я задаю папе главный вопрос этого вечера:

— Ты маму все также любишь? Также сильно?

От запаха запеченной утки с яблоками тошнит.

Я сижу напротив тети Зои, за этим огромным, накрытым белоснежной скатертью столом, и хочу чем-нибудь тяжелым запустить в эту престарелую ведьму.

Я в бешенстве.

— Ну что же, дорогие мои, — тетя Зоя хлопает в ладоши — легкий, но отчетливый звук, будто хлыст. — Давайте начнем с самого приятного! Подарки! А потом уже спокойно поедим и выпьем за нашу годовщину.

Ее глаза, подкрашенные тушью, скользят по столу, останавливаясь на мне на долю секунды.

Будто почувствовала мои мысли.

Она наклоняется, шурша платьем — еще один раздражающий звук — и достает из-под стола тот самый пакет из матового картона.

— Вот, любимый, — она протягивает пакет через стол Гоше.

В этом жесте — вся ее женская власть. Она — хозяйка этого дома.

Я стискиваю зубы так сильно, что слышен скрежет где-то глубоко в висках. Горечь разливается по горлу. Всплывает его лицо, бледное, напряженное, когда Василиса задала этот дурацкий вопрос: «Ты маму все также любишь? Также сильно?»

Его ответ, громкий, слишком громкий для этой внезапной тишины, режет память: «Конечно, я люблю твою маму. Еще сильнее чем прежде».

Вранье! Гнусное, наглое вранье! Его губы целовали мою шею всего пару часов назад, его пальцы впивались в мои волосы! А теперь он… теперь он избегает моего взгляда! Его глаза упорно скользят по скатерти, по тарелкам, куда угодно, только не в мою сторону. Как будто я — грязь на его дорогом ботинке. Как будто я ему противна!

Под столом чья-то рука — теплая, чуть влажная — находит мою сжатую в кулак ладонь. Мама. Она сжимает мои пальцы, пытаясь успокоить. Рано.

Гоша лезет в пакет. Его движения медленные, будто через силу. Он достает коробку. Черный бархат и логотип премиальной марки часов.