Книга Вернуть семью любой ценой, страница 82 – Чарли Ви

— Всё хорошо, — выдохнула я, и голос дрогнул. — Я... Я так испугалась. Максим, там было так много крови...

Он снова попытался улыбнуться, криво, через силу. — Зато... дурная кровь вышла. Теперь буду... послушным. И покладистым. Обещаю.

Шутка была плоской, вымученной, но из-за неё я готова была расплакаться. Я опустила голову, прижала его ладонь к своей щеке. — Не шути так, — прошептала я. — Пожалуйста.

Мы молчали несколько минут. Я гладила его руку, он смотрел на меня тем пристальным, изучающим взглядом, который видел, кажется, больше, чем я сама хотела показывать. В палате было тихо, только писк аппаратов и бормотание Маши, разговаривавшей с пластиковой бутылочкой из-под физраствора.

Я сидела, держа его руку, и понимала, что мой план дал трещину. Я не могла уехать. Потому что, даже ненавидя его, страшась его, я всё ещё любила. Ненормальной, больной любовью, которую невозможно просто вычеркнуть и забыть.

Последние две недели растянулись в новом, непривычном для меня ритме.

Максим медленно, но верно шёл на поправку. Его ещё не выписали — рана была серьёзной, требовала наблюдения, — но из реанимации перевели в обычную палату. Он уже мог сидеть, понемногу вставать и делать несколько шагов, держась за стойку с капельницей. С каждым днём он возвращался к себе. Это проявилось в упрямом блеске глаз, в иронии, с которой комментировал больничные процедуры.

Мы с Машей приезжали каждый день. Иногда утром, иногда вечером, после моих всех дел. Палата понемногу обживалась. Я привезла его халат, книги, ноутбук (которым врачи разрешали пользоваться с неохотой). А потом появился игрушечный кукольный домик — красивый, яркий, который мы с Машей собрали прямо в палате, к восторгу дочери и к недовольству санитарок.

Максим, откинувшись на подушки, бледный, с улыбкой, а на его коленях, устроившись аккуратно, чтобы не сделать «папочке бо-бо» сидит Маша. Она передаёт ему несколько кукол, приглашая к игре, и Максим с энтузиазмом подыгрывает МАше. Изображает тонюсеньким голоском маму-куклу: «Ой, дорогой, нам надо купить новый диван!» или басом папы: «После работы только и мечтаю о тишине!». У него это получается до смешного неуклюже и невероятно трогательно. Маша тихонечко хихикает. Я же стою у двери с только что принесённым чаем и не могу сдержать улыбку. В груди что-то тает и смыкается, затягивая старые трещины этим теплом.

Наше перемирие окрепло. Оно стало чем-то вроде моста, который мы осторожно строили заново, без прежних планов и чертежей, просто кладя кирпичик за кирпичиком: общая забота о Маше, его советы по бизнесу (к которым я прислушивалась, но решения принимала сама — и он это спокойно принимал и уважал), даже молчаливое согласие не трогать прошлое, пока раны слишком свежи.

Единственным тревожным событием стало посещение Арины. Она пришла примерно через неделю его ранения, с огромной корзиной дорогих фруктов и наивным видом.

— Макс, родной, как я переживала! — щебетала она, пытаясь поправить ему одеяло. Он не стал грубить, просто остановил её ледяным взглядом. — Спасибо за визит, Арина. Но мы с тобой уже всё обсудили. Между нами ничего не может быть. Даже дружбы.

Я стояла у окна, наблюдая за этой сценой, и чувствовала что-то вроде брезгливого сожаления. Ревности не было. Какое же это жалкое зрелище — цепляться за человека, который давно и ясно дал понять, что ты ему не нужен. Она совсем себя не уважала.