Книга Я снова не бог. Книга #38, страница 99 – Сириус Дрейк

— Я ел, — возразил Толстой, не оборачиваясь.

— Что?

— Хлеб.

— Хлеб это не еда, Левушка. Хлеб это то, чем закусывают еду.

Она поставила корзину на верстак. В ней обнаружились пироги с картошкой и грибами, завернутые в полотенце, термос с чаем и банка меда.

— Я принесла нормальную еду, — Софья Андреевна развернула полотенце. — Прекрати портить металл и садись есть. Слава богу тесто у Агафьи было!

— Я не порчу, Андреевна! Я творец! У меня вдохновение! — и поднял тяжеленный молот, как дирижер свою палочку.

— Ты создаешь какую-то кривую палку, которая никому не нужна, — фыркнула Софья Андреевна. Конечно, это было сказано в шутку. Она знала, что у ее мужа золотые руки.

— Это наконечник копья по чертежам Унура, — обиженно пробасил Толстой. — Для экспериментального полка Кузнецова. Он три месяца просил.

— Унур и Миша подождут еще немного. Твой желудок нет. Садись.

Толстой вздохнул, отложил молот и сел на лавку. Когда Софья Андреевна приезжала проверить, как он управляется, спорить было бессмысленно. Проще пережить, как стихийное бедствие. Тем более что пироги она пекла превосходные.

Он взял кусок и откусил. Горячая начинка обожгла небо, но Толстой не поморщился.

— Как там у Эля дела? — спросил он.

— Хорошо. Постоянно обзывает нас с Ариной девками. Мы же, по сравнению с ним, реально юные красавицы, — сказала она, откинув прядь волос.

— Тут не поспоришь. Ты у меня вообще самая красивая женщина в стране!

— В смысле, только в стране?

— Ну прости, — улыбнулся он в бороду и откусил еще кусок пирога. — Конечно, во всем мире! Ты же знаешь!

Софья Андреевна покачала головой, но в ее глазах мелькнула теплота, которую она тщательно прятала за деловитостью. Она знала мужа. Знала, что кузница для него не работа, а медитация. И что после последних месяцев ему нужна была эта тишина, этот ритм молота, это простое и понятное ремесло.

— Чай будешь? — спросила она.

— Если только ты составишь мне компанию.

Она потянулась к термосу, и в этот момент Толстой почувствовал запах. Не дыма и не железа. Это было что-то другое. Горелое дерево, но не от кузнечного горна. Едкое, с кислинкой, как от магического ожога.

Он поднял голову.

На пороге кузницы, на каменной ступеньке, тлел выжженный символ. Черные линии еще исходили тонким дымком и складывались в знак, который Толстой не видел триста лет.

Лев Николаевич медленно поставил кружку на верстак. Пальцы его не дрогнули, но борода чуть качнулась, как от порыва ветра, которого не было.

Он знал этот знак. Видел его в последний раз на поле перед крепостью, где Владимир Кузнецов собирал своих воинов перед финальным сражением с Хаосом. Тогда эту руну они выжигали на телах поверженных монстров. Она не давала им воскреснуть и отдавать энергию хозяину.

— Сонюшка, — произнес он голосом, который жена слышала, может, раз пять за всю совместную жизнь. Тихим, абсолютно спокойным и при этом ледяным. — Иди в дом, прямо сейчас.

Софья Андреевна замерла с термосом в руке. Она не стала спрашивать почему. Когда Лев Николаевич говорит так, нужно слушаться. Без вопросов, без споров и без промедления.

Она встала, развернулась и быстрым шагом направилась к дому.

Толстой поднялся с лавки и вытянул правую руку. Воздух загудел, и из специальной ниши в стене кузницы к нему полетели рунные доспехи. Нагрудник, наплечники, наручи и поножи. Каждый элемент был выкован им лично, закален годами битв и пропитан энергией, способной выдержать десятки боевых заклинаний. Доспехи защелкнулись на теле за считанные секунды. Последним Лев Николаевич вытащил многокилограммовый молот из-под наковальни и вышел из кузницы.