Книга Фрейлина. Выбор, страница 146 – Тамара Шатохина

— Вы видимо расстроены, — не выдержал молчания Ахтырцев.

— Есть такое. Но сам толком не пойму — чем именно, — тоскливо согласился Костя.

Передумал за это время столько всего… Вспомнилась Таис с ее «помогут лишь за возможность их детям быть допущенными когда-нибудь в общество». Ха! Трижда "ха". Милая Таис… она так же далека от настоящей жизни, как до некоторых пор был он сам.

Дело не в признании света, не в суете и мишуре. Хотя для мадам Юлии Михайловны — возможно… но здесь все гораздо глубже. И хуже. А почему — не понять так сразу. Жаль детей? Возможно, если бы он увидел их, проникся… но нет. Тогда жалеть нужно всех подряд — жизнь сама по себе тяжела и проявляется это по-разному. Спящий на полу перед иконами отец, к примеру… но в этом случае, кроме жалости к родному человеку, он чувствовал еще и глубокое уважение. Потому что это выбор отца, это его понятие о том, как должно, о…

— Во всем этом не наблюдается справедливости? — мягко предположил адъютант, — а когда ее нет, мы неспокойны — за себя ли, за других. Кроме того… несправедливость взывает к совести, а в перспективе еще и опасна своими последствиями. Убрать бы ее… привести ситуацию если не к идеалу, то хотя бы загнать в рамки разумного — так вы чувствуете?

— Верно... — медленно кивнул Костя, отворачиваясь от окна и глядя Ахтырцеву в лицо: — По пальцам руки пересчитать — скольких людей я почтил своим доверием подобным же образом... я предлагаю вам свою дружбу. Считаете ли и вы меня достойным доверия? Своей дружбы, Виктор Арсеньевич?

— Почту за честь, Константин Николаевич. Отчего же нет? Со всем уважением, — протянул тот руку навстречу.

Даша давно уже молчаливо порицала меня и даже позволяла себе осуждающие высказывания. Пока они произносились в никуда и ответа не требовали, я с этим как-то мирилась. Но вот она объявила настоящую забастовку — днями молчала, отвечала через губу и только на прямые вопросы, смотрела не на меня, а будто сквозь.

Выбрала время!

И я взъярилась в ответ. В какой-то момент не сдержалась и сорвалась.

Мненужно было уехать. Не глупая блажь и капризы избалованной дамочки, игнорирующей интересы мужа — психика летела к чертям, а как это объяснишь? Что-то эфемерное, неосязаемое… то, что нельзя пощупать? И вообще — я должна объяснять?

— Иди ты, Даша, в пень, — размеренно выдала я, — человек ты свободный так и давай, родная... куда душа зовет — к маменьке моей, в монастырь ли травницей, Фредерику ли рьяно прислуживать. Дорогу оплачу и не только ее, но вот это отношение к себе — через губу, терпеть не намерена! Ты ни черта не знаешь о нас и наших отношениях, дорогая! И какой, к ляду, он тебе барин? Ты человек свободный — от баринов и барынь в том числе, иди куда хочешь, если я такая дрянь. Задрала уже! Никого у меня здесь, кроме тебя! Так еще и ты тут… собирай свои вещи и приходи за расчетом, если желаешь! Оказию в Россию я для тебя найду, — хряпнула я дверью.

И пошли слезы…

Я же сильная, да? Куда уж сильнее.

И успела полюбить Штутгарт. Как эстет, как искусствовед и человек практичный тоже. Красиво, удобно, привычно, безопасно в моменте — что еще надо? Но город, это не только архитектура, это еще и люди. А с людьми здесь у меня категорически не складывалось.

Ольга хороший человек, но человек системы. Придворной системы, частью которой я себя не видела. Причин же кронпринцессы держать меня рядом с собой и вовсе не понимала. Беременной, а потом с младенцем на руках я неспособна была исполнять обязанности фрейлины или как-то помогать сейчас в больнице или школе для девочек. Пыталась что-то советовать, да толку? Хочешь, чтобы было сделано хорошо — сделай сам или хоть как-то контролируй процесс. Что в моем случае невозможно — рисковать здоровьем сына я не могла.