Книга Ключ от чужой жизни, страница 17 – Люсия Веденская

Максим сел рядом, чуть сбоку, оставляя пространство, но в этом была особая забота, деликатность. Ни на шаг ближе, чем мне хотелось бы.

— Это что-то из старых работ? — спросил он. — Или это что-то новое?

Я опустила взгляд, размышляя вслух:

— Наверное, новое. Раньше я больше про форму была. Про геометрию, композицию. А сейчас будто бы важнее стало просто почувствовать. Даже если линии не точные.

— Чувствовать — иногда гораздо честнее, чем выверять, — тихо сказал он.

Я кивнула, чувствуя, как что-то в нас совпадает. Это не было разговором о картинах. Это был разговор о нас. О хрупкости, о правде, о том, как выжить, когда прежнее вдруг исчезает, а новое еще не стало привычным.

— Я раньше использовала ультрамарин для глубины, — пробормотала я. — Но потом сменила его на океанский синий, он плотнее.

Максим чуть нахмурился, и это движение, почти незаметное, я уловила краем глаза.

— Океанский? — переспросил он.

— Ага, в «Гамме» такой был, ты знал? В том большом магазине у ВДНХ, куда я заезжала после пар… — я осеклась.

Слова зависли в воздухе. Плотные, слишком отчетливые. Пар? Каких пар?

Максим не двинулся, но что-то в нем изменилось. Как будто взгляд или дыхание стало другим. Он не задал ни одного вопроса. Не озвучил одной реплики. Просто смотрел и молчал. И это молчание прозвучало тревожнее любого крика.

Тишина повисла слишком плотная, чтобы дышать. Я слышала, как где-то внутри меня заколыхалась тревога. Не только от слов, но и от их послевкусия. Как будто вырвалось то, что не имело права быть произнесенным. Как будто я сама подставила себя под рентген его взгляда.

Максим не двигался. Я тоже. Все застыло — даже воздух. И именно в этот момент, почти с издевкой, раздался звонок в дверь, резкий, короткий, как сигнал тревоги. Я вздрогнула.

Максим поднялся первым, не сказав ни слова. Словно выдохнул благодарность тому, кто оказался по ту сторону двери. Я осталась сидеть на диванчике, руки все еще испачканы краской, сердце сбилось с ритма, и я внезапно почувствовала, как сильно устала.

Раздались голоса. Шаги. Теплые интонации взрослой женщины. Ее смех и еще один, более высокий, детский.

Потом все звуки стали звучать ближе. Раздались быстрые шаги, и появилась она.

Варя.

Она вбежала в мастерскую быстрее всех, как будто боялась, что кто-то опередит. Маленькая, шустрая, с чуть растрепанными косичками и сияющим лицом.

— Мама! — воскликнула она и бросилась ко мне.

Я почувствовала, как во мне все замирает.

Инстинкт был первым: я тоже протянула к ней руки. Хотелось обнять, удержать, стать опорой. Но девочка вдруг резко остановилась на расстоянии пары метров и отступила на шаг. Потом еще на один.

Ее лицо изменилось, глаза округлились, взгляд стал тревожным. Она вглядывалась в меня, как будто пыталась узнать. Что-то в ее представлении мира явно сломалось.

Она исподлобья посмотрела на Максима, потом на меня, чуть прищурилась и просто замерла.

Я не знала, что делать. Сказать что-то? Протянуть руку? Или, наоборот, отойти? Как реагирует мать, если ее собственный ребенок — пусть и не по крови, а по жизни — не узнает ее?

Мир внутри меня съежился в испуганный комок.

Максим подошел ближе, положил руку дочери на плечо, и я увидела, как он напряжен. Он смотрел на Варю с мягкостью, но губы были сжаты, будто от боли.