Книга Горячий сын моей подруги, страница 4 – Рэй Харт

Это ложь. Мне абсолютно, не нравилось. Одиночество — это как долговременная анестезия, которая перестаёт работать через полгода, а потом ты просто учишься жить заново, изредка мучаясь фантомными болями, как после ампутации конечности.

Потом Яннис принёс свой любимый метаксу — пятизвёздочный, тёмный, тягучий. Лара налила себе полную рюмку, мне — треть. Платону отец налил тоже — и он выпил, не поморщившись, легко так, словно пил колу.

— Нравится? — спросил Яннис.

— Не хуже виски, — ответил сын.

Отец усмехнулся, потрепал его по затылку — по-мужски, без лишнего сюсюканья. И я заметила: у них приятные уважительные отношения. Яннис не относился к Платону как к ребёнку. И Платон отвечает ему той же гармонией.

Лариса подключила колонку к телефону, заиграло что-то греческое — медленное, с бузуки, тягучее и расслабляющее. Я сидела, смотрела на тёмное море внизу, на огни проплывающих яхт, и чувствовала, как напряжение после перелёта потихоньку стекает с моих плеч.

— Пойду немного остыну, — сказала я, вставая. — Жарко так.

— У нас внизу душ на пляже, — бросила Лариса. — Хочешь, провожу?

— Спасибо, Лар. Я сама найду.

Я спустилась по каменной лестнице, вырубленной прямо в скале. Тридцать ступеней. На последней неудачно подворачиваю лодыжку — надо было не пить даже треть этой рюмки. Чёрт!

Пляж был маленьким, песочным с галькой, общим на три дома — Ларисы и двух соседних вилл. Сейчас, в половине двенадцатого ночи, там никого не оказалось.

Душ — обычная труба с лейкой, воткнутая в скалу — давал чуть тёплую воду, нагретую за день. Я встала под него, не раздеваясь. Лёгкое платье намокло мгновенно, прилипло к животу, к бёдрам. Не беда. Вещи я никогда не жалею.

Вода текла по лицу, по шее, в вырез декольте. Я запрокинула голову, закрыла глаза.

Спустя пол минуты услышала шаги по гальке.

Я не оборачивалась специально. Надеялась, что это сосед. И что он пройдёт мимо.

— Ты забыла полотенце, — сказал Платон.

Я открыла глаза. Он стоял всего в трёх шагах от меня. В руках держал махровое полотенце, большой синий рулон. На нём были те же шорты и футболка. Под футболкой проступал рельеф его пресса, откровенный, я бы даже сказала наглый. Влажная ткань прилипла к груди так же, как платье прилипло к моему телу.

— Спасибо, — я взяла полотенце. — Можешь идти. Я скоро вернусь.

— А если не хочу?

Моё сердце гулко застучало. Как в тот раз, когда в семнадцать лет я впервые прыгнула с тарзанки.

— Платон.

— Я просто смотрю, — он не двинулся с места. — Ты красивая, тётя Марина. Даже очень.

— Это неуважение.

— К кому?

— К твоей матери. Ко мне. К себе, в конце концов.

Он сделал шаг. И остановился в полуметре. Я чувствовала запах его кожи — соль, солнце, гель для душа.

— Моя мать заснула на террасе. Отец убирает гриль. У нас есть минут десять.

— Для чего?

Он медленно протянул руку. Очень медленно — так, что я могла отшатнуться сто раз. Но я этого не сделала.

Его пальцы коснулись моего плеча — там, где мокрое платье открывало кожу.

— Для того, чтобы ты перестала врать себе, — сказал он тихо. — Ты совсем не хочешь, чтобы я уходил.

Я и правда не хотела.

Вот это было страшно.

Я взяла его за запястье очень крепкое и сильное, с твёрдой костью, с бьющейся под кожей голубой веной — и отвела его руку в сторону.