Книга Горячий сын моей подруги, страница 7 – Рэй Харт

— Извиниться? — Я мастерски сыграла удивление.

— За вчерашнее. Я перешёл границу.

— Какую?

— Ты знаешь какую.

Он не отводил взгляд. Я ждала, что он улыбнётся, съязвит, скажет «шучу, тётя Марина». Но он молчал. И серьёзность его была самой настоящей.

— Извинения приняты, — коротко бросила я.

— Вот так просто?

— А что ты хотел? Чтобы я устроила сцену? Потребовала, чтобы твоя мать выпорола тебя?

Он фыркнул. Фыркнул — как нормальный девятнадцатилетний парень, а не тот опасный мужчина, которым он притворялся в темноте.

— Мать меня уже давно не порола.

— Жаль, — я взяла свой стакан с водой, сделала глоток и улыбнулась. — Тебе бы не помешало.

— Ты так считаешь?

Я посмотрела на него поверх стакана.

— Я считаю, Платон, что ты играешь во взрослого. И делаешь это хорошо. Но игра и реальность — это совсем разные вещи.

Он наклонил голову, рассматривая меня так, будто я только что сказала что-то очень интересное.

— А ты, тётя Марина, считаешь, что взрослость — это когда перестаёшь хотеть?

— Взрослость — это когда умеешь отличать «хотеть» от «стоит ли».

— И вчера ты решила, что не стоит?

Вопрос повис в воздухе. Я могла солгать этому несносному мальчишке. Могла сказать «да». Могла встать и уйти, оставив его одного с его самоуверенностью.

Я не сделала ничего из этого.

— Я решила, что нам стоит сначала выяснить, — сказала я, ставя стакан на стол, — кто из нас на самом деле кого проверяет на прочность.

Он молчал несколько секунд. Потом его губы тронула та самая полуулыбка — не широкая, не наглая, а скорее заинтересованная.

— Хорошо, — сказал он. — Давай выяснять.

И встал. Ушёл в дом, оставив меня на террасе одну.

Стакан дрожал в моей руке. Я поставила его, прежде чем вся вода расплескалась.

«Кто кого проверяет?

Господи, Марина. Ты что, только что сама напросилась?»

Мы не говорили с Платоном следующие два дня.

Вообще. Ни слова. Ни взгляда, который длился бы дольше положенного. Я стала экспертом по уклонению — поворачивалась боком, когда он входил в комнату, выходила из-за стола, если он садился рядом. Лариса по-прежнему ничего не замечала. Яннис — тем более. У них была своя счастливая жизнь, без эмоциональных потрясений.

Греческая жизнь двигалась медленно, как улитка. Утро — море. День — сиеста. Вечер — долгий ужин на террасе, где я пила белое вино, смотрела на огни дорогих яхт и делала вид, что меня не разрывает изнутри.

На третий день я сдалась.

Это случилось вечером. Лариса с Яннисом ушли в гости к соседям — те самые, у которых было четверо детей. Платон остался дома — «мне нужно доделать курсовую», сказал он. Я тоже могла пойти с ними. Меня звали. Но я вежливо отказалась.

— Устала, — соврала я. — Хочу лечь пораньше.

Лариса чмокнула меня в щёку и ушла, оставив дом на нас двоих.

Я сидела на террасе, закутавшись в кардиган — вечера здесь были прохладными, обманчивыми после дневного пекла. Передо мной стоял бокал, уже третий. Я пила быстрее обычного. Потому что нервы были натянуты, как струны, и алкоголь был единственной вещью, которая могла их ослабить.

Платон вышел через час. Сел напротив, на перила террасы, свесив ноги вниз. Опасный мальчишка. Одно неверное движение — и два метра вниз, на камни.

— Сладкое? — спросил он, кивнув на моё вино.

— Полусухое.