Книга Право имею, страница 112 – Айлин Лин

— Ещё нет, — смутилась девушка. — Мне ещё долго учиться. К тому же надо, чтобы Аглая Петровна перестала смотреть на меня так, будто я сейчас кого-нибудь убью бинтом, — попыталась пошутить Евдокия, при этом аккуратно снимая повязку.

Ольга тихо рассмеялась и тут же поморщилась.

— Не смеши меня. Больно.

Повязка под ключицей держалась хорошо. Крови уже не было, только немного желтоватого отделяемого по краю корпии. Ольга отвернула голову к стене.

— Сильно больно?

— Терпимо.

Евдокия промыла кожу вокруг, положила свежую корпию и начала бинтовать плечо.

— Сегодня на практике была женщина, — заговорила она, отвлекая Ольгу. — После родов. Ребёнок у неё умер, и молока много.

Ольга повернула голову.

— Хочешь о ней рассказать Александре Николаевне?

— Да. Я приведу её сюда.

— Хорошо, ребёнку коровье молоко живот крутит.

Дуняша кивнула, закрепив бинт булавкой.

— Не тянет?

Ольга пошевелила пальцами левой руки.

— Нет.

— Тогда полежите спокойно. Я чай принесу.

— Дуняша…

— Что?

— Я вроде должна жалеть ни в чём не повинного ребёнка, но мне отчего-то… Вовсе её не жаль. Я плохой человек, да?

— Вы хорошая, Ольга Аркадьевна, — Евдокия убрала склянку в корзинку. — Не наговаривайте на себя.

Ольга благодарно улыбнулась уголками губ:

— Спасибо…

* * *

На Шпалерной Горчакова держали в одиночной камере на втором ярусе, и на допрос его привели в ту же комнату, где Завьялов в последний раз говорил с Лушковым.

За эти дни князь осунулся, был небрежно брит — на скуле осталась полоска щетины, которую пропустил тюремный цирюльник. Но при этом держался Алексей Дмитриевич привычно прямо и, сев на привинченный к полу табурет, сложил руки на коленях с высокомерным спокойствием.

Завьялов перебирал бумаги не торопясь. В углу за столиком пристроился письмоводитель, у дверей замер конвойный.

— Софью Аркадьевну схоронили вчера, — заговорил Павел Матвеевич, не поднимая головы. — На Смоленском.

Что-то дрогнуло у князя в лице, и он хрипло спросил:

— А ребёнок?

— Её отдали под временное попечение.

— Кому? — всё внутри Горчакова сжалось, он боялся и одновременно жаждал услышать ответ на свой вопрос.

— Александре Николаевне, — остро глянул на него следователь.

Алексей Дмитриевич на мгновение прикрыл тяжёлые веки. Как ни претила ему эта мысль, а уж лучше его дочь будет под опекой Оболенской, чем у той родни, что осталась.

Его троюродный брат Аполлинарий, мелкий податной чиновник в Нижнем, всю жизнь писал ему слёзные письма, клянчил то на векселя, то на лечение жены, а в гостях считал глазами серебро на столе. Этот, прознав, что князь под судом, а род висит на одной младенческой жизни, явится первым: не девочку приголубить, а наложить руку на дом на Фонтанке и на казённую пенсию сироте. Подержит её при себе ровно столько, сколько нужно, чтобы получать за неё деньги, а после сбудет в какой-нибудь захудалый пансион.

Со стороны Софьи было не лучше. Брат её, Аркадий, спустил в стукалку приданое и закладывал чужое добро; тётка по матери держала в Туле меблированные комнаты с дурной славой. Эти прибрали бы внучатую племянницу с тем же расчётом.

Оболенская хоть и зла на него, а ребёнка не обидит. Это князь знал твёрдо.

Сам он навряд ли выберется, каторги не миновать. Бумаги по Покровскому собраны, Власов развязал язык, а деньги, на которые он думал откупиться, отныне ему недоступны.