Книга Сердце истинного вампира, страница 97 – Северина Мар

— И почему же избегаешь, позволь спросить? – поинтересовался Хонза, нарезая свою форель на мелкие кусочки. – Разве это не самая лучшая еда для подобных тебе существ?

Катаржина и сама давно заметила, что Яков пьет только свиную кровь. Она всегда предполагала, что он делает это по этическим соображениям и из человеколюбия. Единственным исключением оказались офицеры охраны, с которыми он сражался в поезде, но и те были оборотнями, а не обычными людьми.

— Видишь ли, когда я пью людскую кровь, то мне снятся разные сны, не очень приятные по большей части. А потом появляются воспоминания о прошлой жизни, которые я предпочел бы не вспоминать, – неожиданно ответил Яков.

— Но разве не было бы лучше и целесообразнее вспомнить о том, что было? – спросил Хонза.

Он спокойно жевал свою форель и запеченные овощи, и его нисколько не волновало, что его «гости» сидят голодными.

— Нет. Если я вспомню свою старую жизнь, то моя нынешняя личность сотрется и меня сегодняшнего просто не станет, – жестко ответил Яков. – Внутри меня все время сражаются тот, кем я был, и тот, кто я есть сейчас.

Он поднял взгляд и посмотрел на Катаржину. Ее пробрало холодом. Она привыкла считать Якова деревенским дурачком, но, похоже, все было несколько глубже и сложнее, чем она предполагала. Под белой кожей и золотыми волосами струилось нечто темное, дикое и очень древнее. Лишь тонкая плотина разума и воли отгораживала от волны безумия и зла, которая, прорвавшись наружу, может уничтожить все вокруг.

— Жаль. Мне как раз было бы интересно узнать, какой ты на самом деле и что скрывается под этой жалкой и слабой личиной, – ответил Хонза, поднося бокал к губам.

Катаржине стало не по себе еще сильнее.

Зря они спустились вниз. Зря Яков решил довериться своим прежним знакомым, которые уже давно не дети и успели вырасти в не слишком приятных взрослых.

Яков ничего не ответил. Он толкнул свой бокал пальцем, и тот опрокинулся. На белоснежном шелке образовалось огромное кровавое озеро, от которого во все стороны побежали багровые ручьи.

— Ты помнишь, о чем был наш последний разговор? – Хонза посмотрел на Якова.

Тот мотнул головой.

— Я попросил тебя обратить меня в вампира, – напомнил Хонза. – Просьба все еще в силе. И раз уж ты все равно здесь, то почему бы тебе…

— Я не буду тебя обращать. И никого другого тоже не буду, – отрезал Яков.

— Тебе что, жалко, что ли?

— Не жалко. Я уже тебе говорил, что это не жизнь. Я не живу, а существую. У меня нет дома, я лишен семьи и хоть кого-то, кого мог бы назвать родным. Мое тело склонно к гниению, и чтобы остановить его, я вынужден пить кровь. Уже много лет, с тех пор как очнулся, я брожу по свету и нигде не могу найти успокоение. Везде я ненужный и чужой. Чем бы я ни занимался и где бы ни был, мне всегда рано или поздно становится скучно, и эта скука гложет меня изнутри. И самое страшное то, что сейчас я ничего не хочу – вообще ничего. И ни в чем я не вижу смысла, все пустое и блеклое. Я бы и врагу не пожелал такого пути, и тебе я тоже такого не желаю.

— Какая проникновенная речь! Вот только меня едва не стошнило от этого пафоса! – воскликнул Хонза.

Опустив глаза, Катаржина разглядывала свои ногти, которым давно требовался маникюр. Она не была вампиром, но почему-то, пока она слушала Якова, ее охватило странное чувство: то, о чем он говорил – о скуке, о том, что всегда лишний и ненужный, о пустоте, – было знакомо до тошноты. Именно так она всегда чувствовала себя.